Алексей Лызин
Меня всегда завораживала и одновременно отталкивала формула «Пропал без вести». В ней есть какая-то канцелярская пустота, будто человека не убили, не сожгли в танке, не оставили лежать у моста, а он просто вышел и не вернулся. Для семьи это хуже похоронки, потому что похоронка хотя бы ставит точку. А «пропал без вести» оставляет щель, в которую десятилетиями дует надежда, смешанная с отчаянием.
Я долго не решался написать этот текст. Не потому, что не хватало материала, – материала как раз оказалось слишком много, и он был слишком тяжёлым. За фразой «85 лет со дня гибели экипажа» стоят судьбы шестерых человек, у которых не было ни старости, ни внуков, ни тихой послевоенной жизни. Они сгорели в опытном танке под Усть-Тосно. С тех пор прошло столько времени, что само место кажется забытым и почти нереальным, как и сухие строки боевого донесения № 61 штаба 55‑й армии от 14 ноября 1941 года.
«Танк сгорел, не эвакуирован. Командир машины мл. лейтенант Яхнин – сгорел. Механик-водитель Кепуладзе – сгорел. Командир орудия Ефремов – сгорел. Радист Матинов – сгорел. Заряжающий Антипов – сгорел. Радист Афанасьев – сгорел…»
Шесть раз повторяется одно и то же слово. Шесть раз документ произносит приговор, который война уже вынесла. И от этого повтора канцелярская строка перестаёт быть канцелярской. За ней встают колючий и мокрый снег, разбитая железная дорога, железобетонный серый и полуразрушенный, но действующий мост через реку Тосну и тяжёлый, почти неправдоподобный танк, который не пощадила война.
Танк КВ-220 «За Родину» был опытной машиной: не серийной, не предназначенной сгореть в первом же серьёзном бою. Эта машина должна была стать гордостью Кировского завода и всей страны. Это было военное чудо с семью катками, новой огромной башней, пушкой в 100 мм и дизелем, который на высоких оборотах свистел так, что его принимали за немецкий самолёт, пикирующий «Юнкерс». В воспоминаниях ветеранов сохранилась деталь, от которой и сегодня становится не по себе: когда танк шёл на высоких передачах, в бригаде даже подавали сигнал «Воздух!» Машина пугала своих не меньше, чем чужих. Её передали в октябре 1941 года в 124‑ю танковую бригаду, и 11 ноября она пошла в бой у моста, который так и не был взят до конца того года.


По документам и воспоминаниям, танк накрыло огнём тяжёлой немецкой артиллерии – вероятнее всего, 210‑мм мортиры. Снаряд сорвал башню, сдетонировал боекомплект, и всё закончилось в считаные секунды. Экипаж не успел ничего предпринять. Танкисты просто перестали быть. И это – не какая-то метафора или красивая фраза; это – точное описание того, что происходит с человеком, когда практически в него попадает снаряд такого калибра. И когда я думаю об этом, я думаю не о тактике и не о стратегии, а о том, что за несколько секунд до попадания там, внутри, кто-то, возможно, успел что-то сказать или посмотрел на товарища, обменявшись взглядами, а кто-то просто крепче сжал рычаг. Мы никогда не узнаем, что именно было в эти секунды. Но сейчас мы знаем, что они, танкисты, были, и знаем, где остались их родственники. А это знание обязывает.
Мать лейтенанта Яхнина ждала сына в деревне Носовичи. Родные механика-водителя Кепуладзе ждали его в грузинском селе Опшквити. Радиста-стрелка Матинова ждали в Тбилиси… Кто-то ждал Ефремова, Антипова, Афанасьева… И все они получили сообщения с одной и той же формулировкой, которая не объясняла ничего. Она не говорила, что танк сгорел. Она не говорила, что экипаж погиб мгновенно. Она не говорила, что место известно и что остов машины ещё долго стоял у моста, видимый с воздуха. Она просто оставляла танкистов в подвешенном состоянии – между жизнью и смертью, между памятью и забвением. И это подвешенное состояние передавалось дальше, детям, внукам, правнукам, становясь семейной тишиной, которую не принято было нарушать, или фотографией на стене или в альбоме, о которой, возможно, и не задавали вопросов.
И вот я смотрю на список экипажа этого КВ-220 и понимаю: эти шесть человек до сих пор официально числятся пропавшими без вести. Не погибшими, не сгоревшими, не захороненными – пропавшими. Хотя есть донесение, есть дата, есть место, есть, наконец, имена. Пусть в документе есть путаница с индексом «220-2», пусть война перемешала всё, что могла, но речь идёт именно о том танке и именно о тех людях: Наум Дмитриевич Яхнин, Авксентий Константинович Кепуладзе, Василий Ефремов, Артём Матинов, Антипов, Афанасьев.
Память держится на энтузиазме исследователей, на случайных находках, на чьей-то доброй воле. И это неправильно. Память должна держаться на факте. А факт сегодня есть. Есть донесение, есть имена, есть место, есть даже аэрофотоснимок, на котором виден остов. Всё это уже не предположение, а документ. И если документ есть, то формулировка «Пропал без вести» перестаёт быть неизбежной. Она становится просто неисправленной ошибкой. А ошибки нужно исправлять, особенно когда речь идёт о людях, которые уже не могут исправить их сами.
В 2015 году мы с моим другом драматургом Денисом Бакановым нашли этот КВ-220 и место его гибели и смогли идентифицировать трёх танкистов из экипажа. А в 2016‑м даже организовали экспедицию к месту гибели экипажа и поставили мемориальную табличку, чтобы как-то увековечить память погибших героев. В 2025‑м вышла моя книга «Афанасий Бровкин» – как попытка прервать затянувшееся на десятилетия молчание.
Одну из глав я назвал «Просто так». Это эмоционально объясняет ситуацию: танк послали в бой «просто так». Конечно, был приказ сообразно поставленной задаче, штабы работали и командиры не сидели сложа руки. Но за этим «просто так» стоит страшная правда первого года войны: недостатки разведки, спешка, отсутствие прикрытия с воздуха при атаке, нескоординированность взаимодействия подразделений, как результат – гигантская цена за попытку захвата моста. Опытный танк, который так и не успели до конца испытать, отправили в одну из точек, где решалась судьба Ленинграда. Экипаж сделал то, что смог: дошёл до моста, смяв первую линию обороны укрепрайона, и принял на себя огонь, который не мог выдержать никакой, даже самый толстый, броневой лист. Не могу брать на себя ответственность, говоря, что командиры были бездарны или что операция была бессмысленной. Оценки командования были даны в материалах специальной военной комиссии в 1942 году. Я хочу сказать другое: цена этого решения оказалась слишком высокой для шести конкретных людей, и мы обязаны не забывать об этом. В противном случае мы снова и снова будем повторять одни и те же ошибки, только уже в мирной жизни, где цена памяти кажется необязательной. Там, на войне, у людей не было выбора – они шли, потому что был приказ и был долг.
А у нас?
Мы выбирать можем: помнить, исправлять, не оставлять их пропавшими… без вести. 85 лет – это много и мало одновременно. Много для человеческой памяти, которая привыкла жить сегодняшним днём. Мало для истории, которая ещё способна восстановить справедливость.
Сегодня осталось сделать последнее – добиться, чтобы в документах погибших шести танкистов появилась конкретная формулировка когда и где погиб, а не растворился в безымянной воронке.
Память – это не только свеча и минута молчания. Это – новые строки о ранее неизвестных или пропавших, которые иногда важнее любого салюта. А ведь только по официальным оценкам (в частности, по исследованиям комиссии под руководством Григория Кривошеева), 3 396 400 военнослужащих (солдат и офицеров) за годы Великой Отечественной войны числятся пропавшими без вести. И здесь важно не запутаться. Часто эту цифру расширяют. Дело в том, что в первые месяцы войны многие части не успевали подавать донесения о потерях. Историки отдельно выделяют ещё примерно 1 162 600 человек – это так называемые неучтённые боевые потери тех месяцев. Если сложить эти две цифры, получится около 4 559 000 человек.
Хотелось бы, чтобы те, у кого есть доступ к архивам и государственная воля, поставили в этой и подобной историях точку. Хотелось бы, чтобы эти строки прочитали и задумались: а сколько ещё таких экипажей, сколько ещё имён, которые мы знаем, но не оформили, не подтвердили, не вернули из небытия?
И если после этого текста кто-то откроет архив, напишет запрос, найдёт родственников или просто запомнит шесть имён – значит, всё не зря.
Не «просто так»…