Дарья Морякова,
Москва
Древний ребёнок
* * *
То ли снова качели скрипят под окном,
то ли первое эхо грядущих морозов – вороны
вниз с деревьев швыряют протяжные хриплые стоны,
подрывая мне сердце спросонья как N лет назад.
То ли бабушка тащит меня в детский сад,
то ли мама – обратно, их лиц почему-то не помню,
только в варежке руку и скрежет саней об асфальт
и смешливое чувство, что старость всех нас не догонит.
Одинокий фонарь ободряюще будет гореть,
разливая, как чай, свет на снег у сто первого дома;
я не знаю опять, почему в эту мглу, в эту смерть
отправляю тебя, мой напуганный древний ребёнок.
Иллюзиоскоп
В день дождливый и будний в полтора раза больше такси
проплывает под небом гневливым бетонного цвета.
Проклиная погоду, пилот выпускает шасси,
Ты вернулся, ты помнишь – да-да, «возвращаться», «примета».
Водрузив себя в убер, уставишься сонно в окно
провожать провода и столбы длиннофокусным взглядом,
кто-то рядом сидящий сольётся с машиной в одно,
и кривые расчертят свой путь по стеклу водопадом.
Что такое, Ясон? Не нашёл, значит, мало искал,
значит, мало топтал мокасины в Стокгольме и Мальмё.
Ты же помнил – руно это (пусть восхитительный) сон,
но погнался за ним, повинуясь мечте и рекламе.
Это бред, это блажь, это предков лохматых завет –
рододендрона цвет на щеках той девицы из бара,
просыпаться не здесь, не собой, уходить, чуть рассвет,
заливая эспрессо знакомые с детства кошмары.
Ты пикапил, ты вёлся, ты пробовал ганджу и кокс,
держал за руку нимфу у моря во время прилива,
тем обидней, наверно, как дома оставленный пёс,
сжав в зубах поводок, ждать прихода сторукого Шивы.
Мир огромен, и зелен, и светел, как теннисный корт,
где ты – мяч, а не парень в сиреневом поло Ральф Лорен,
если выберешь цирк, будет цирк, если спорт – будет спорт,
мир огромен и светел и (вот уж прости) иллюзорен.
* * *
Санкт-Петербург, 2/18
Голуби, голуби, белое, жёлтое,
вьются решётки, слова и решётки.
Девочки плачутся, бармены слушают,
город как яичница – белое, жёлтое.
Город, как рожица гнусная, грустная,
город упрямится, тянет за нить,
чижится, пыжится, девочек мучает,
чтобы при случае знали, как пить.
Смотришься в зеркало водное, бледное,
пылью заснежено, кем-то исхожено,
руки у девочек тонкие, нервные –
девочки разные, руки похожие.
Что с тобой станется, кто с тобой свяжется,
кто тебе свяжет справные варежки?
Выдохнет зеркало в утро апрельское
взрослое горе, саночки детские.
* * *
Славно, что в мире все-таки
есть какой-то порядок:
что машины носами стоят в одну сторону
на легонько заснеженном тротуаре,
девушка за окном маникюрного кабинета
выберет бежевый,
как и две,
и четыре недели назад,
и наш пёс
всякий раз, когда я приезжаю
навестить родителей
на юго-западной,
всякий раз – одинаково рад.
Да и то, что ведущий на радио
каждый день говорит
примерно одно и то же
тоже,
наверное, здорово.
Софья Серебрякова,
Санкт-Петербург
Потусторонняя тоска
* * *
изрезанный древесный кособокий
нашедши столб и дав ему цвести
над крышей дома на его пороге
под платьем тела на его кости
запоминай себя зелёной линзой
вмести тропу и ближний водоём,
и дачу с гулкой насекомой жизнью
и коробок с ещё живым жуком
узор идёт почти не повторяясь
ты помнишь то где не было тебя
и всем легко когда крылатый постоялец
на неумелых лапках поднимаясь
вот-вот взлетит не чувствуя дождя
* * *
на фейерверк со всеми не пошли а там
ангелы сыпались сверху как лёд в стакан
вспоминали вчера и было жаль
а сегодня совсем не жаль
день седьмой а вокруг ни живца ни души
только бледный цыплёнок
с яблоком вместо души
ленинградский кот и в укропе карп
и лошадка в багровый крап
спят и видят в тусклом стекле на столе
что в раскрашенном тонком небесном стекле
с кем-то большим говорят:
если я позабуду тебя не узнаю тебя
припаду и слюну испущу зарычу на тебя
забери мою внутренность
это дурные часы весы
музыкальная нота с вывернутым суставом
ходи с ней везде прикладывай руки и сыпь
сыпь ядовитыми ангельскими составами
* * *
очнись розарий
покажись сверчок
и скользкой жабы выпуклое темя –
самой любви отвергнутое имя
среди склонённых шёлковых голов
вдохни весь свет чихни и отомри
спаси и по ветру пусти в чужом краю
и я там был покуда гнал со всеми
стада согласные худых коров
в округлые овраги оглашенные
в твоё внутри
от первого лица
как может врач и инопланетянин
я говорить хочу о брошенных вещах
последних самых
ничто мне сыпь ничто твоя ангина
пока стоим в кругу из плоти и эфира
пока потусторонняя тоска –
в дурманном венчике нарядное дитя –
мою ладонь то бросит то притянет
Антон Азаренков,
Рославль Смоленской области
На срыве своей Диканьки
Сочельник
Ну что тебе ещё написать…
Бог есть,
раз есть дьявол,
умеющий растравить –
до психоза – простую спичку,
показывающий кино в засыпальной тьме,
подпиливший и ножку стула небось нарочно…
Устроивший в винно-водочном на углу
распродажу и даже – под Рождество! – ангину.
Потому что все ангелы ждут, а дьявол здесь.
Ну, не совсем настоящий
(настоящий, говорят, красивый),
а такой, обычный:
ворчащий, глупый.
Тетёшка, пушной зверёк.
Мелкая сошка.
Даже немножко жалко.
Накорми его своей кровью,
своей горячкой,
гречкой,
лучшими годами,
густотой волосяного покрова,
главой из диссертации,
пустотой наполовину тёплой постели,
нерождённой дочкой –
«Сонечкой,
со скрипочкой» –
а он всё пилит, пилит чужую мебель
и подбрасывает в костёр.
Вдалеке переливаются огоньки.
Улыбаются бумажные иконки.
Я стою на срыве своей Диканьки,
весь в пуху сухостоя, собачках,
сухом репье –
сейчас загорюсь.
Мой зверёк мне терзает валенок,
простофиля.
– Да есть, – говорю. –
Есть, наверно.
Только вот смотрит другие фильмы.
* * *
Кем ты будешь?
Незваной гостьей
в тихой районной больнице,
спланированной фармацевтической
горстью,
ножом ревнивицы?
Кем я буду?
Профессором какой-то литерадури?
Пылью в ад-
министрации? Поэтом? (Паяцем,
сменившим ходунки на ходули.)
Всё это плюс пьянство?
Ты же моя шептунья,
всегда над левым плечом…
Длинная тень урочная в час отхода ко сну.
Самая лучшая! Дай мне любить другую –
прямо и горячо;
и Другого, сорвавшего тебя саму.
Дай мне смотреть на солнце – без тебя.
Слушать бубны, лютни, рожки, кимвалы – без тебя.
Разреши не различать твой запах
среди утреннего базара и летнего сада.
Ты ж моя крохотка!
Мой роковой комочек,
расцветающий в мозгу,
как бахчисарайская роза.
Элегия о Вознесенском кладбище
На потайной скамейке
встречались ввечеру
(у матушки Ирины,
Панкратовой в миру,
покинутой в могилке…
А я потом умру).
По узеньким тропинкам
гуляли наугад
до сумерек, и бёдра
скользили меж оград.
И в сумочке лежали
таблетки циклодол.
От холода дрожали,
и длился поцелуй…
Как юности детальны
и память, и вина!
И как сентиментально
то кладбище: больна.
Увидел привиденье,
знакомое лицо,
в соседнем отделенье,
тоскливом ПСО.
«Мы всё перетерпели, –
шепну через года, –
но, сколько б ни болели,
мы здесь не навсегда».
