Соловей

Елена Сазанович,

писатель, драматург, сценарист

Соловей умирал… Из окна он видел только кусочек неба. Траурного, замёрзшего. «Чем ближе к небу, тем холоднее…» Впрочем, в Санкт-Петербурге всегда холодно. Даже если тепло… Его бил озноб. «Любите Дельвига…» Зачем он всегда так подписывал письма. Звучит как эпитафия. А ведь он ещё жив. Чтобы доказать это, он потянулся к недочитанной книге. Но рука бессильно упала на покрывало. Уже не придётся дочитать. Впрочем, не беда. Он всегда не дочитывал книги. Это у него такой был каприз. Он сам, только сам хотел придумать концовки. И решать судьбу героев… Какой же был выдумщик этот Дельвиг! Порой и сам верил в то, что насочинял. Его товарищи-лицеисты раскрывали рты от удивления. А его сны, сны… Которые он сочинял на ходу… Во заливает, соловей!

Соловей умирал… Я умираю? Я уже не увижу, как снимают игрушки с нарядной ёлки. Как покрывают чёрными кружевами зеркала… И я не услышу, как воскликнет Пушкин: «Никто не свете не был мне ближе Дельвига… Он был лучшим из нас…» Ещё в лицее он первым предсказал всенародную славу своему 15-летнему другу. Впрочем, Пушкин уйдёт вслед за Дельвигом – через шесть лет, исполнив уже свой сон: «И мнится, очередь за мной, зовёт меня мой Дельвиг милый!» А на похоронах непременно кто-нибудь тихо скажет: «Свели в могилу»… Какое русское выражение. Свести в могилу... Дельвиг долго всматривался в лицо Пушкина. Как хорошо, что я заказал его портрет Кипренскому. Какой точный портрет лучшего друга и лучшего поэта… Дельвиг не узнает, что Пушкин выкупит свой портрет у вдовы. И через несколько лет умирающий Пушкин так же будет смотреть на это полотно. Как в зеркало… Но я ещё живой. Любите Дельвига! Вот возьму и перепишу судьбу. И сам придумаю конец! Мы с Пушкиным будем жить долго и счастливо. И умрём в один день! Мы ещё дождёмся возвращения из ссылок бесценных друзей – Пущина и Кюхельбекера. И других декабристов… Соловьёв не закуёшь в цепи… И мы ещё увидим, как под своими фамилиями печатаются в «Литературной газете» Одоевский и Бестужев... Соловьи не сочиняют по приказу… Услышим, как оправдают Алябьева, сочинившего музыку к моему «Соловью»… Соловьи не поют в клетке… И мы с Пушкиным почим в глубокой и седой старости. На подушках и перинах. При внуках и правнуках. Непременно – при любящих верных жёнах. И похоронят нас с почестями. И на наших могилах всю ночь будут петь соловьи. А на поминальной трапезе споют «Соловья». Которого он посвятил своему любимому Пушкину, отправленного тогда в ссылку… Соловьёв не упрячешь в ссылке… А ведь «Соловья» я посвятил всем своим друзьям и товарищам. Талантливым, вольнолюбивым, отважным! И, наверное, себе.

Да, всю свою жизнь Дельвиг выстроил так, чтобы вызывать недовольство власти. Когда в Царскосельском лицее они, совсем ещё мальчишки, переживая события Отечественной войны, зачитывались вольнолюбивым Вольтером, издавали рукописные вольнолюбивые журналы и сочиняли вольнолюбивые стихи. И это при запрете на сочинительство. А ещё переводили атеистические песенки Беранже. И посещали преддекабристский кружок Бурцова. А Дельвиг написал гимн на окончание лицея с пророческими строками: «Храните, о, друзья, храните, / В несчастье гордое терпенье!» Которые через десяток лет эхом прозвенят в пушкинских «Во глубине сибирских руд, храните гордое терпенье!»… Когда зажравшиеся помещики хвастались количеством крепостных, на вопрос о том, сколько у него во владении «душ», Дельвиг, потомственный наследник баронского титула, с гордостью отвечал: «Не имею». Кто имеет душу, тот души не продаёт. И душ не покупает… Когда он с Пушкиным посещали знаменитый клуб «Зелёная лампа». И вместе с декабристами проводили долгие вечера состояли в «Вольном обществе любителей российской словесности» – со спорами до хрипоты о литературе, крепостном праве, гражданских и политических свободах <…>

Дельвиг, пожалуй, сделал всё, чтобы его внесли в «Алфавит декабристов», составленный по приказу Николая I, – этакий «чёрный список» всех участников восстания, сочувствующих им и одобряющих их, а также членов всех других «злоумышленных» тайных обществ. Этакий самодержавный вариант «охоты на ведьм» XIX века… Плюс его вольнолюбивые стихи, цитируемые повстанцами. И поддержка письмами и посылками «декабристского племени». И конспиративная переписка с ссыльным Пушкиным. И музыкально-литературный салон, единственный, где говорили только на русском. Впрочем, немецкий барон Дельвиг так и не выучил немецкий, как и французский. Он предпочитал русское слово… И уж точно не прибавили ему жизни «Северные цветы». Альманах, благодаря которому возникло целое литературное направление, заявившее о себе после 14 декабря. Где анонимно зазвучал голос казнённого Рылеева. А из каторжных рудников кричали Кюхельбекер, Бестужев, Одоевский. Где Дельвиг заявил о себе как лучший русский издатель – его альманах, по сути, продолжил дело «Полярной звезды». И это «барон Лентяев»? «Ленивец сонный»?.. Ай, да, Пушкин, ты не прав!

Логично, что Дельвиг и стал первым редактором первой «Литературной газеты». Он отдал ей все свои силы. Он вступил в неравный бой с властью, с реакционной и продажной булгаринской «торговой журналистикой». Четверостишье об июльской революции в Париже взбесило шефа жандармов Бенкендорфа, и так взбешённого после статьи Дельвига со знаменитым призывом «аристократов на фонарь». Он не на шутку угрожал: «В Сибирь тебя отправлю!». Когда на «ты» – это больше, чем угроза. Дельвиг, как всегда, не испугался. Но изнуряющая борьба за справедливость и предательство в доме его окончательно сломили. Ох, этот невыносимо ранимый Дельвиг вдруг утратил смысл жизни… Какое русское выражение – «свести в могилу». И для этого не обязательны война, дуэль или яд… И всё–таки он, блестящий сочинитель, ни строчки не изменил бы в своей судьбе. Даже когда судьба отсчитала всего 32 года. Но какой она была звонкой и голосистой!.. Да и какой ещё может быть судьба соловья?!

Они были первыми. Самыми лучшими. Мальчишки-лицеисты. Вот сейчас разобьют колокол, шесть лет зазывавший их на уроки. И его осколки станут судьбами. И каждый лицеист получит чугунное кольцо в виде переплетённых в дружеском рукопожатии рук. «Длань крепко съединилась с дланью». На священную память. Их окольцует только дружба. А в остальном – ура, свобода! И каждый за эту свободу заплатит по-разному… Впрочем, колокола не разбиваются. В колокола отчаянно бьют. Во все колокола. Как Дельвиг: «Правде – да, неправде – нет».

«Блажен, кто за рубеж наследственных полей Ногою не шагнёт…» А.А.Дельвиг