Михаил Фёдоров, адвокат, автор книги «Егор Исаев»
Международный онлайн-марафон, Всероссийская научно-практическая конференция, митинг, выставки, вечер памяти. Вроде бы земляки о почётном гражданине Воронежской области, поэте, лауреате Ленинской премии Егоре Исаеве не забыли. Но всё же его столетний юбилей оказался с примесью горечи.
После выхода на сайте «Литературной газеты» моей заметки «Моё седое поколение – Оно особого каления…» и статьи Геннадия Красникова «Я к вам от памяти, от боли…», посвящённых 100‑летию со дня рождения Егора Исаева, с родины Егора Александровича из села Коршево позвонил краевед, учитель истории и обществознания Александр Иванович Ляпин. Я поздравил его с вековым юбилеем знаменитого земляка, а он в сердцах бросил:
– Спасибо, конечно. Но у нас снова…
Я сразу не понял, что значит «снова». В Коршево много раз проводили вечера в честь Егора Исаева и другого знаменитого уроженца села «отца русской журналистики», издателя и писателя Алексея Суворина, и я подумал: он хочет рассказать об очередном торжестве, а Ляпин заговорил о событии более чем десятилетней давности, когда в Коршево вместо того, чтобы сберечь, сломали дом священника Федотова, где останавливался Антон Чехов, приезжая сюда к Суворину. Какая связь с юбилеем Исаева? Прямая. Много говорим о необходимости беречь историю, но очень мало для этого делаем.
Накануне празднования 100‑летия Егора Исаева Ляпину позвонила глава Коршевского сельского поселения Татьяна Эль Аммар и попросила привести могилу отца поэта и его родных в порядок. Обычно это делали школьники с учителем Ляпиным: убирали мусор, старую траву, ветки и, если нужно, подкрашивали оградку. Ляпин сходил на кладбище сначала один – посмотреть, в каком всё состоянии, и решил прийти ещё раз на днях со школьниками и окончательно убрать могилу.
Вдали синел куполами и шпилем построенный двести лет назад храм, где крестили Сувориных, а позже – и Егора Исаева. «Все поколения коршевцев через этот храм прошли, – радовался Ляпин, возвращаясь с погоста. – Суворин привёз сюда фарфоровый алтарь. Этот алтарь украшал приход».
Вот показалась построенная Алексеем Сувориным школа с домиком учителя сбоку. Ляпин шёл, думая о прошлом и настоящем села, и вдруг остолбенел: напротив входа в школу у ограды для мусорных контейнеров в беспорядке валялись комод и конторка. Он со школьниками этот комод спасал, когда тракторы крушили дом священника Федотова, и перенесли его в Суворинскую школу. Конторка раньше стояла в храме, когда та стала мешать, её тоже перенесли в Суворинскую школу, где был музей Суворина и Исаева.
– Комод! Чехов пользовался им, – возмущался, рассказывая, Александр Иванович. – Эта вещь помнила Антона Павловича! А конторка, она же стояла при входе в храм. На ней продавали свечки, крестики, писали требы. И естественно, её касались родные Суворина, Егора Исаева… Семь-восемь человек, мои старшеклассники несли один комод. Комод двухуровневый. Первая тумба с дверочками. А вторая уменьшенная, но возвышенная вверх. Застеклённая. Это шкаф ручной работы, деревянный. Он почему сохранился? Когда Федотовых изгнали, там сразу больницу открыли. Всё имущество Федотова осталось в этом здании. И служило буквально до начала 2000‑х годов.
– А что произошло с конторкой?
– Конторка, она как аналой, наклонная. Служила тем, что там приобретали всякую бижутерию церковную… Так они эту конторку выбросили так, что она развалилась…
Я невольно представлял, как к комоду подходил Антон Павлович, открывал створки, доставал чашки для чая и теперь она лежала на мусорной свалке. Как над конторкой зависала мать Егора Исаева с малышом на руках… Потом спросил:
– А что сейчас на месте дома священника?
– Пустырь. Там уже американские клёны выросли за это время.
– А дуб, под которым Чехов сидел? Тот, что рядом с домом священника?
– Вот дуб-то уцелел.
– А дом учителя? – спросил я про домик, построенный вместе с Суворинской школой.
– Там всё течёт. Карниз отваливается. Мы там прошлой осенью деревья убирали. Попросил я пилорамщицу: «Давайте опилим. Там клёны наросли, и при ветре крышу может просто снести».
Увидев очередной «ужас» (первый «ужас», когда уничтожали дом Федотова), Ляпин позвонил главе Коршевского поселения Эль Аммар, в прошлом тоже учителю, своей коллеге:
– Татьяна Александровна! Что же вы творите?!. Эти вещи – реликвии… Они помнят Чехова, Суворина, Исаева.
А та невозмутимо ответила:
– Эти предметы не вписываются… Они ветхие… Решили выбросить…
– Да как так?! Там, в школе, музей Суворина и Исаева, и не вписываются?! Да вы что говорите?! Это единственные вещи, которые остались, а вы их…
На присланных Ляпиным фото у забора лежали как подкошенный огромный комод, так и разваленная уже на части конторка. А Александр Иванович продолжал:
– Домик Исаевых всё дряхлеет. Крыша протекает…
Мы собирались принять срочные меры к сохранению реликвий, возвращению их в музей. Но какие? Поднять общественность, но какую? Что-то местные спокойно проглотили уничтожение дома священника. А рьяные защитники, так скажем, и пострадали. У Ляпина, как учителя, всегда был высший разряд. Теперь – нулевой:
– Каждые пять лет разряд надо подтверждать. Раньше подтверждали легко, теперь подаю документы – не проходит. Брошу я, наверное, эту борьбу.
– Да вы что?! А кто защищать Исаева и Суворина будет?
Ляпин засмеялся:
– Я и буду. Это я так, сгоряча.
На следующий день Александр Иванович снова собирался к главе поселения увещевать её. Не знаю, что с комодом из дома священника и конторкой из церкви: они продолжают ветшать на мусорке, или заболело сердце у какого-нибудь сердобольного коршевца, и он отнёс их домой, чтобы сохранить? Просто сожгли как дрова, готовя шашлык? Или глава поселения Эль Аммар одумалась и вернула комод и конторку в музей? Директор коршевского Дома культуры предложил убрать комод и конторку в дом учителя, но Ляпина такой выход не обрадовал: «Это же реликвии. Что они в протекающем доме учителя делать будут? Лежать как хлам? О них же на экскурсиях говорить надо…»
Я не раз бывал в Коршево и помнил родовой дом Исаевых на краю села, где Егор рос, откуда ушёл на фронт, куда вернулся, откуда уехал учиться в Литинститут, куда приезжал копать «картоху» матери.
«Для Исаева воронежское село Коршево, – написал в своей статье поэт и публицист Геннадий Красников, – было истоком творчества, понимания исторической судьбы России, почти на генном уровне чувства родного языка, хранящего национальный код народа… Там, в Коршеве, его космос и его космизм, его мудрость, философия, чувство вечности».
Чувство вечности…
– А сарай вообще рухнул, – огорошил напоследок Ляпин.
Тот самый сарай, в котором Исаев писал свою знаменитую поэму «Суд памяти»…
Вы думаете, павшие молчат?
Конечно, да – вы скажете. Неверно!
Они кричат, пока ещё стучат
Сердца живых и осязают нервы.
