Этимад Башкечид
Известный азербайджанский писатель, переводчик. Окончил Литературный институт имени А.М. Горького в 1993 году, а позже работал в литературно-переводческой и академической среде. Автор романа «И тысячу раз мне вторит…» и ряда сборников рассказов и стихов, а также переводчик множества классиков мировой литературы на азербайджанский язык. Переводил произведения Гоголя, Достоевского, Чехова, а также древние тексты, такие как «Тора» и поэма Низами Гянджеви «Хосров и Ширин». Его роман «Тысячу раз мне вторит…» удостоен национальной премии им. Ю. Самедоглу. За вклад в литературный перевод был отмечен премией Государственного Переводческого Центра в Азербайджане за работу над филологически значимой версией сакральных текстов. Пишет на двух языках. Является главным редактором журнала «Хазар». Живёт и работает в Баку.
Допотопный грохот, похожий на яростный раскат грома, разнёсся по всей долине. Среди ночи здание больницы внезапно задрожало, заходило вверх-вниз, закачалось, словно рыбацкое судно, бросившее якорь в штормовом море...
Профессор замедленно приподнялся в постели, опёрся на локти и на некоторое время застыл, не шелохнувшись. Его тело было натянуто, как струна, он весь дрожал, крупные капли пота выступили на лбу, но на лице застыло безучастное, почти отрешённое выражение – он давно привык к этим приступам. Рассудок делал своё дело: даже повторяющиеся раз в неделю или месяц панические атаки уже не слишком его пугали. Теперь, когда накатывала волна тревоги, он уже не выбегал на улицу в одних трусах и майке, как раньше.
Он подождал, пока отчаянный грохот, будто вонзившийся в мозг, не утих и не растворился в тишине. Затем приподнялся и сел прямо в постели, потянулся к тумбочке и взял недопитый стакан воды. Всхлипывая прерывисто, поёрзал, устраиваясь поудобнее, и осушил стакан одним глотком. «И вода – безвкусная какая-то!» – прочитал он на лице в зеркале напротив.
Из зеркала смотрел щуплый человек со взъерошенными волосами и впалыми щеками, в полумраке больше похожий на какого-то лешего. «Вода та же самая. Это у тебя вкус исчез!» – с раздражением сказал он сам себе.
Возражать – это у Профессора было в крови. Точнее, даже не просто привычка, а врождённое свойство. Без замечания, без ворчания он и подарок принять не мог. Сам он эту черту в себе не слишком-то любил, но что поделаешь: как говорится, характер не выбросишь, как старую одежду.
Говорить вслух с самим собой он начал не так давно... Впрочем, и говорить-то можно по-разному. В последние месяцы его речь словно кто-то исподтишка испортил: прилипли словечки-паразиты, жаргонизмы, дурацкие междометия, а порой и сальные ругательства. К тому же появились манерная жестикуляция, пафосные взмахи руками – будто он выступал со сцены. Согласитесь, для человека, написавшего не один рассказ и роман, для того, кого в стране считают едва ли не эталоном приличия и вкуса, всё это, мягко говоря, мучительно.
Да, Профессор – это было всего лишь прозвище. Так его звали друзья и знакомые. А как известно, прозвище с рождения не дают – его надо заслужить. В отличие от большинства пишущей братии он читал хотя бы пару-тройку книг по философии и социологии – за это его и прозвали Профессором. Так мы его и будем называть.
Как уже было сказано, Профессор был уважаемым человеком в городе. Его сажали на почётное место за столом, встречали с почестями, цитировали его статьи и рассказы. Словом, уважение к нему было почти всеобщим, а его слова редко подвергались сомнению. И вот на пике этой благополучной, размеренной жизни всё вдруг пошло наперекосяк: его поразила странная болезнь – он начал разговаривать сам с собой. И это в то время, когда выражение «молчание – золото» приобрело вполне конкретный, осязаемый смысл…
Те, кто ещё вчера при виде него улыбался до ушей, теперь старались обходить стороной: никто не хотел стать героем этих монологов-диалогов или, хуже того, услышать своё имя среди потока странных фраз, обращённых в пустоту.
Профессор дошёл до точки. Он был готов отказаться от всего, лишь бы вернуться к привычной, прежней жизни. Ведь он был не из тех фаталистов, которые за всё благодарят судьбу, принимая каждое несчастье как «волю небес». Нет, Профессор ещё надеялся на перемены.
Странная штука, знаете ли. Стоит ему открыть рот – и сразу ясно: с человеком что-то не так.
Да, ты можешь прожить всю жизнь, и никто не заметит, что ты умён, но, если ты сходишь с ума, это становится очевидным за две минуты. Профессор, дожив до своих лет, больше всего боялся не самого безумия, но репутации безумца.
В эту специализированную больницу, затерянную среди гор, он приехал по совету друзей, чтобы прийти в себя, восстановить равновесие, а если повезёт, то и вовсе избавиться от свалившегося на него недуга. Утро он встретил с открытыми глазами, так и не сомкнув их за всю ночь. Ему надоело ворочаться в постели, и, едва прокричал первый петух, он поднялся и вышел во двор.
Двор больницы был окружён соснами и пёстрыми цветущими кустами. Дул прохладный утренний ветерок. Кроны деревьев слегка покачивались, словно приветствовали друг друга.
С дальнего конца двора, из будки охраны, доносились негромкие звуки музыки.
Профессору вдруг показалось, что эта мелодия струится откуда-то из-за горизонта, сквозь лучи рассвета. Более того, это была не просто музыка, а прелюдия к чему-то великому, почти мистическому, что вот-вот должно было произойти совсем рядом.
Неспешными шагами он подошёл и сел на скамейку возле сторожки. Закрыл глаза и стал слушать музыку.
Нежная мелодия напомнила ему времена, когда он занимался медитацией. Вольно или невольно, мысли унесли его к пережитому за последние годы. С тех пор, как он начал разговаривать сам с собой, чего только он ни перепробовал: йога… философия… эзотерика… медитации…
Разумеется, после того как окончательно разуверился в традиционной медицине.
Он думал: наши врачи – это коллективный Харон, который занимается исключительно тем, что переправляет людей на тот берег, а на большее они просто не способны…
Он выложил кучу денег последнему врачу, который пытался научить его медитации, – и что? Ни одна чакра так и не открылась.
«Твою ж мать, доктор ты хренов…» – подумал он и добавил в уме крепкое словцо в адрес того самого «целителя».
– Хе-хе… Дай Бог вам сил, Профессор!
Профессор вздрогнул от неожиданности. Обернувшись, увидел знакомого Сторожа, с которым познакомился позавчера.
Невысокий, смуглый Сторож стоял в трёх-четырёх шагах от него, прислонившись к дереву, и курил, хитро посмеиваясь.
– Т… Ты на м-меня посмотри! – от злости Профессор даже начал заикаться. Внутри всё кипело – хотелось поставить этого беззастенчивого типа на место. Но день только начинался, и устраивать ссору с утра пораньше не хотелось. Да и, по сути, в чём провинился этот Сторож?
Сдержавшись, он спросил мягко:
– Что, мысли читать умеешь?
– Может быть! – Сторож ничуть не смутился. – Но в этот раз не пришлось: вы вслух разговаривали…
– Ну и что с того? – Профессор замялся.– Всё равно… подслушивать – это непорядочно.
Сторож, не меняя выражения лица, затянулся сигаретой, потом с весёлой миной подошёл и сел рядом на скамейку.
– Я тут ни при чём, Профессор, – сказал он. – Это у вас язык без костей. Держать мысли при себе вы, похоже, уже не можете.
Профессор внимательно оглядел Сторожа: лицо, одежду, – и внезапно ему показалось, что где-то он уже видел этого нагловатого мужика, что-то знакомое в нём было. Но как ни старался, вспомнить не мог. Чёрт возьми, память тоже сдаёт! И это совсем нехороший знак.
Ему стало не по себе, по коже пробежали мурашки; он замер, словно озяб. Где-то он читал, что проницательные люди могут предчувствовать дыхание смерти. Кто-то ощущает это сердцем, кто-то понимает в признаках. А на самом деле признаков не так уж много: у кого-то немеют ноги, у кого-то ухудшается зрение, кто-то теряет слух, а память превращается в кашу…
Похоже, у Профессора что-то слетело в настройках нервной системы, и самое уязвимое – память – уже подводит. Естественно, язык без костей: можешь вертеть им как хочешь, говорить что угодно. Но язык тела лгать не умеет. Хм… если всё так, как он думает, значит, дела плохи…
Вдруг, услышав, как Сторож покашливает, он словно очнулся от дурного сна.
– Извините, Профессор, – голос Сторожа будто доносился издалека, – не хотел показаться невежливым, но... как бы это сказать... Думаю, я могу вам помочь...
– А?.. – Профессор косо посмотрел на него. Этот парень больше напоминал жулика – какого-то проныру, типичного отечественного приспособленца, который носится по жизни в «стильных» вещах из секонд-хендов, вечно лезет не в своё дело и не прочь дать ценный совет. Профессор таких не любил и обходил стороной. Сторож же выглядел как праздничное дерево, украшенное разноцветными лоскутками.
«Сукин сын… Паршивец, посмотри на него, – подумал он, – с чего это я решил, что он тут такой важный?»
Сторож нахмурился, глядя прямо в лицо Профессору, мотнул головой. Затянулся сигаретой и выдохнул дым прямо ему в лицо.
– «Сукин сын», да? Это вы мне?
Профессора будто током прошибло, – резко вскочил с места. Он понял, что опять бормочет вслух то, что думает.
Смущённо и неловко он уставился в лицо Сторожу и улыбнулся: «Нет-нет, это не про тебя!»
– Я на вас не обижаюсь, – сказал Сторож хрипло. Было заметно, что он с трудом сдерживает гнев. – Обижаться на таких, как вы, – грех. Но всё же, если не будете слишком уж разглагольствовать, будет лучше... Прошу, на минуту просто не думайте ни о чём, а послушайте, хорошо? Повторяю: могу помочь вам. Причём бесплатно, ничего от вас не хочу, понимаете? Станет как раньше – будете говорить только тогда, когда сами захотите. Что на это скажете?..
– Даже не знаю, что ответить! – пробормотал Профессор. – Ты, кажется, хороший человек, вижу, что хочешь помочь, но...
– Знаю, вы думаете, что...
– Я ни о чём не думаю, – поспешно сказал Профессор. – Мне такие разговоры не по душе. Мистика, народные средства – это не для меня. Я не верю в чудеса и всякую ерунду. Ну, вот так, друг мой. Прости, мне надо идти на процедуры, не могу опаздывать.
Профессор попрощался и тихими шагами направился к зданию больницы. Настроение было испорчено – та мягкая музыка, что недавно ласкала его душу, теперь словно её царапала.
– От этих процедур толку нет, товарищ! – послышался голос Сторожа сзади. – Я вам говорю это как человек, который видел немало таких, что на процедуры надежду возлагают. Но решать, конечно, вам…
Профессор сделал вид, что не слышит, и ускорил шаг.
На следующий день он проснулся от собственного крика. Во сне он ставил лестницу и карабкался куда-то, не зная, куда и зачем. Но у самой цели, куда он так упорно взбирался, одна ступенька лестницы сломалась, и нога сорвалась; более того, стена, на которую он опёрся, внезапно с грохотом обвалилась.
Профессор, крича, полетел вниз головой в бездонную пропасть...
Он проснулся весь в поту. Как человек, чудом уцелевший после большой катастрофы, он какое-то время лежал неподвижно, ошеломлённый и бессильный. Казалось, ему уже и выспаться по-настоящему не дано – каждый день он пробуждался с тяжёлым сердцем.
Встал, подволакивая ногу, подошёл к окну. Во дворе никого не было. Полумрак ночи превращал деревья в огромные, печальные силуэты людей. Словно здесь проявлялись украденные шансы, задушенные чувства, прожитые напрасно жизни.
Среди них он увидел знакомую фигуру – брела к окнам, словно кого-то ища невидящими глазами. Профессор даже не пытался вспомнить, откуда ему знаком этот силуэт. Он уже забыл большую часть своей жизни. Иногда ему казалось, что он не рос постепенно, как все, а вырос вдруг, одним махом…
Во дворе не было ни души. Он перевёл взгляд на сторожевую будку – и там никого. Свет там не горел. Немного поодаль, у лужи, он заметил чёрную, как смоль, птицу. Она стояла на одной ноге, пряча голову под крыло, словно статуэтка, вылепленная из тьмы.
Вдруг Профессор невольно сжался, глядя в окно, и чуть не заплакал. Понял, что завидует этой твари – такой счастливице! У неё есть рот, но нет дара речи. Ах, были времена, когда он воспринимал поговорку «молчание – золото» как гиперболу… Где же те дни?
Накинув на плечи больничный халат, Профессор тихо приоткрыл дверь палаты и вышел в коридор, оттуда – во двор, сопровождаемый ироничным взглядом дежурной санитарки. Ноги сами понесли его прямо к сторожке. Он сел на скамейку и внял тишине.
Вскоре чёрные тучи заслонили Луну, и вокруг наступила густая тьма. Если бы не слабый свет в окне дежурного врача, можно было бы подумать, что жизнь остановилась. Внезапно начался мелкий дождь.
Профессор собрался уйти, но вдруг услышал очень близко голос Сторожа:
– Профессор, сюда дождь не попадает, заходите, спрячемся!
Он повернулся в ту сторону, откуда доносился голос, но, как ни старался, ничего не увидел – словно к нему обратилась сама тьма.
Вдруг вспыхнула ослепительная молния, и в её свете он увидел, что Сторож сидит под навесом сторожки и машет ему рукой:
– Идите сюда, идите сюда!
В другое время, если бы судьба повернулась иначе, Профессор ни за что не пошёл бы к сторожке посреди ночи. Тем более в этом больничном халате, похожем на смирительную рубашку. И с этим срывающимся, запинающимся голосом, как только что научившийся говорить попугай.
Что сказал бы об этом кто-нибудь со стороны? Но сейчас такие мелочи Профессора не волновали. Он чувствовал, что неслучайно оказался здесь и что Сторож не просто так сидит под навесом. Может, интуиция привела его сюда – «неведомо, как сложится жизнь, может, стоит проверить, что за добрый дар есть у этого Сторожа».
Профессор, словно смирившись с неизбежным, тяжело поднялся и направился к сторожке. Дождь усиливался с каждой минутой. Молнии вспыхивали одна за другой, раскаты грома сотрясали воздух.
– Вот это льёт, так льёт! – спрятался он под навесом. – Такая гроза – нечастый гость здесь. В городе уж и дождя толком не дождёшься.
– Да ладно, – усмехнулся Сторож, указывая на место рядом. – Кому там в городе дождь нужен?
– Почему? – удивился Профессор.
– Дождь – это не просто природное явление, Профессор, а милость Божья. Он льётся лишь на тех, кто заслужил.
– Хм…– задумался Профессор. – То есть, хочешь сказать, в таком большом городе нет никого, кто заслужил бы дождь?
– Не знаю, я от фактов отталкиваюсь.
– От факта, что дождь там почти не идёт? – покачал головой Профессор.
– Нет, это просто следствие... – Сторож достал сигарету и закурил. – Знаете, все эти городские мне напоминают портреты Гидеона Рабина, где все герои без лиц. Безлицые, они все похожи друг на друга. И конечно, небеса в недоумении...
– Понятно… – прервал его Профессор.
Кажется, Сторож издевается над ним. «От этого человека никакой пользы не будет!» – подумал он. Он пожалел, что пришёл сюда. Бросил гневный взгляд на Сторожа, но ничего не сказал. В глубине души почувствовал, что контакта не получится. К несчастью, дождь не прекращался, так что не было предлога встать и уйти.
Постойте! Гидеон Рабин, да? Чёрт возьми, где этот Сторож и где Рабин?!.. Неужели эта метафора родилась в воображении самого Сторожа? Интерес взял верх.
– Я вас знаю, – усталым голосом сказал Профессор. – Мне кажется, я вас знаю. Мы раньше встречались?
– Мир не так уж велик, может, и встречались…
– Вы пишете стихи? Рассказы?
– Нет, я далёк от такого. Не стоит напрягаться, Профессор, это ничего не изменит.
Дождь прекратился; словно подчинившись этому, воздух постепенно стал светлеть. Птицы издавали хаотичные крики, которые смешивались друг с другом. Казалось, огромный оркестр настраивал инструменты перед концертом. Во дворе больницы начали появляться люди: кто-то вышел подышать свежим воздухом рано утром, кто-то покурить.
Готовясь уйти, Профессор тихо поднялся на ноги, внимательно осмотрел Сторожа сверху вниз.
– Друг мой, кто ты, что ты, не знаю, – сказал он, – знаю только, что в этом мире даже щепотка соли и кусок хлеба имеют свою цену. Думаю, может, мы когда-то встречались, знакомы. Может, подумаешь, что я зазнался, себя выше других ставлю… Нет, нет, не так… Пока-пока!
Профессор собрался идти, как вдруг за что-то зацепился, споткнулся и упал; ударился головой о камень. Слава богу, камень был гладкий, но мозги всё равно тряхануло, и из глаз посыпались искры. Сторож подошёл и помог встать.
– Й-я сам, я сам! – заикаясь, пробормотал Профессор.
– Да не парьтесь! – Сторож посмотрел на него. – У меня для вас хорошие новости: с сегодняшнего дня вы начинаете выздоравливать. Не портите врачам репутацию!
Профессор усмехнулся с иронией и махнул рукой. Если человек думает, что помогает ему, почему бы и нет? Пусть думает…
Когда он направлялся обратно в палату, из сторожки зазвучала музыка, доносясь в разные стороны частями:
Утренний ветер, выйди в горы,
Собери для меня солнца…
Собери для меня солнца из своих надежд,
из черноты своих ресниц,
из ножевой раны в своей груди...
Вдруг поднялся ветер, настоящий, словно посланный свыше! На мгновение ему показалось, что ветер, прорываясь с рёвом сквозь деревья, спешит выполнить эту анонимную просьбу... Вдруг почувствовал в душе странную лёгкость. Настроение улучшилось, пришло спокойствие. Подумал, что, наверное, дела идут к лучшему!
* * *
Профессор почти каждый день ходил к Сторожу и проводил у него всё свободное время. Сторож был хорошим собеседником, с ним можно было поговорить о чём угодно – о небе и земле, о высших сферах. При этом он был не из тех, кто суетится, чтобы произвести впечатление. О своём житье-бытье он вообще не говорил. Профессор и не пытался копать глубже – личная жизнь есть личная жизнь! Однако как писатель он хотел понять, к какому типу людей тот относится. Ведь художник работает с типами людей, пишет об их проявлениях, а не просто превращает какой-то случай в рассказ или роман.
Долго ломать голову не пришлось. Где-то он читал, что в мире появилась новая тенденция: человек, который никогда не испытывал проблем, устроил себе удобную жизнь в городе, внезапно уходит в деревню, становится затворником. Свою прежнюю жизнь он уже не считает подлинной или достойной. Профессор пришёл к выводу, что Сторож – именно такой оригинал.
Увидев, как Профессор день за днём, даже час за часом идёт на поправку, Сторож однажды сказал с неким пигмалионовским пафосом:
– Видите? Я же говорил, что вы поправитесь!
– Хм, видимо, у вас ещё и дар предвидения есть,– Профессор не принял это всерьёз.
– Нет, чтобы видеть будущее, нужно быть слепым, как Гомер, как Ванга или, не знаю, как Слепой ашуг. А у меня глаза видят...
– Имеющий уши – да услышит, имеющий глаза – да увидит, – Профессор процитировал слова из Евангелия и, сбившись, забубнил что-то невнятное.
– Святые книги полны противоречивых мыслей. Возможно, именно поэтому их считают источником мудрости… – тихо произнёс Сторож.
С каждым днём Профессор чувствовал себя всё лучше. Он уже мог наблюдать со стороны за людьми, которые ходят по двору, коридорам и столовой больницы, громко разговаривая сами с собой. Боже мой, казалось, что здесь собрали всех болтунов, сквернословов и скандалистов страны! Особенно в столовой: слова, разговоры, звяканье столовых приборов сливались в шум, никто никого не слышал. Профессор заметил, что большинство из них – мужчины среднего возраста с животами, напоминающими колбы старых песочных часов, разного размера.
Прошёл день, прошёл месяц, Профессор выздоровел. Когда-то один из врачей сказал ему, что от этого недуга нет лекарства: если начал разговаривать сам с собой, будешь так всю жизнь – не напрягайся с лечением напрасно. Но нет, значит, если Бог хочет – избавление приходит. К тому же Профессор сумел-таки извлечь пользу из всей этой истории. С тех пор, как начал говорить сам с собой, он решил написать книгу о своей жизни. Это была бы его лучшая книга. Точнее, даже единственная книга, потому что он собирался отказаться от всего, что писал раньше…
За день до выписки Профессор в последний раз навестил Сторожа. Они сидели и разговаривали о разном. Профессор вспомнил дни, когда он был опустошён, потерял надежду и желал себе лёгкой смерти. Тогда Сторож с улыбкой сказал ему:
– Не принимайте это близко к сердцу, Профессор, – это болезнь гениев. Вот Эйнштейн, например, часами сидел и разговаривал сам с собой. И те-то, и те тоже, как он. – А потом добавил: – Не желайте себе смерти зря, Бог воздаёт человеку за всё, что он отвергает и на что кривит губы, и только потом забирает жизнь.
На следующий день Профессор встал рано. Собрал вещи и пошёл прощаться с главврачом. Тот, увидев его, сказал:
– Значит, уезжаете, профессор. Поздравляю, берегите себя, не принимайте всё близко к сердцу.
Профессор с благодарностью поклонился врачу.
– У меня к вам небольшая просьба, доктор, – сказал он тихо и сжал тому руку.
– Слушаю вас внимательно.
– Проведите освещение в караульный домик. Там этот человек по вечерам сидит в темноте...
– В караульном домике? Каком караульном? Зачем нам охрана?.. – удивлённо спросил врач.
– Ну, в том строении в конце двора, сторожевом...
Профессор не договорил. Он вдруг замолчал, сглотнул, побледнел. Торопливо попрощался с врачом и почти выбежал во двор. Никакого караульного домика не было… На том месте рос огромный дуб. Он медленно повернулся и направился к выходу. Откуда-то доносилась тихая песня:
От следов птиц на небе,
С небосвода ночью
Собери для меня солнца,
Собери для меня солнца…