Стобалльник за бортом, олимпиадник на борту

Дарья Митина, председатель Независимого профсоюза «Новый труд», эксперт в области государственного управления образованием

Что сломалось в российском высшем образовании: политэкономия вопроса, проблема доверия, путь к неравенству

Приёмная кампания в российские вузы закончилась. Теперь можно наконец перестать следить за конкурсными списками каждые двадцать минут, закрыть вкладку «Поступление в вуз онлайн» и попробовать ответить на более неприятный вопрос: что именно мы построили?

Нынешняя приёмная кампания запом­нится не только рекордными результатами ЕГЭ, не только ростом конкурса на престижные направления и даже не только массовым интересом к инженерным специальностям, а своего рода парадоксом, который ещё недавно казался бы анекдотом: человек может получить 300 баллов за три ЕГЭ – и не попасть на бюджет в желаемый университет.

А в одном из самых обсуждаемых случаев абитуриентка получила 500 баллов с учётом дополнительных достижений и всё равно не прошла туда, куда хотела. Ректор МФТИ Дмитрий Ливанов рассказывал, что на первый курс института в этом году были приняты 1117 человек, причём 53% поступили по результатам олимпиад и только 47% – по ЕГЭ. Та самая знаменитая выпускница с 500 баллами оказалась среди последних.

Ситуация стала прекрасным поводом и для скандала, и для чёрного юмора в соцсетях. И в отношении олимпиадников, и в отношении стобалльников. Есть повод задуматься над устройством самой системы, потому что проблема не в том, что олимпиадники слишком хорошо учатся, а в том, что разные способы измерения образовательного успеха оказались включены в одну и ту же очередь за дефицитным ресурсом – бюджетным местом, и очередь эта оказалась очень странной.

Важно понимать, что не было никакого сокращения бесплатного образования. Общее количество бюджетных мест в российских вузах практически не сокращается. На 2024/2025 учебный год Минобрнауки установило 620,5 тыс. бюджетных мест, на 2025/2026 – более 619,1 тыс., а нынешний учебный год – 620 481 место. Более того, министерство подчёркивает, что 73% этих мест распределены между вузами регионов.

То есть сказать: «Государство отняло у молодёжи высшее образование» – будет слишком просто и фактически неверно. Государство сделало другое, довольно жёстко изменив структуру предложения бесплатного образования.

В 2026 году 263,8 тыс. бюджетных мест приходится на инженерные направления, 79 тыс. – на педагогические и 57,7 тыс. – на медицинские, то есть на инженерные специальности приходится около 42,5% общего объёма бюджетного приёма, причём на целевое обучение выделено более 83 тыс. мест, из которых 19,5 тыс. приходится на инженерное дело, технологии и технические науки.

И это уже не просто образовательная политика. Это политэкономия образования.

Государство пытается распределить человеческий капитал заранее. Оно говорит: стране нужны инженеры, врачи, учителя – значит, туда направим бюджетные ресурсы. Вопрос только в том, может ли государство достаточно хорошо знать сегодня, какие именно специалисты понадобятся народному хозяйству через пять, десять или пятнадцать лет, и история экономики подсказывает, что с этим всегда было не слишком хорошо.

Природа ажиотажа на технические направления

В этом году государственный сигнал оказался услышан очень хорошо. Если подростку и его родителям несколько лет объяснять, что будущее – за инженерией, технологиями, искусственным интеллектом, робототехникой, микроэлектроникой и вообще всем, что можно произнести со словом «технологический суверенитет», было бы странно ожидать, что они этого не заметят. И абитуриенты заметили и пошли туда, куда государство направило бюджет.

Конкурсы выросли, причём не только в двух-трёх московских вузах. Даже московские выпускники стали пристальнее смотреть в сторону региональных университетов, где шансы получить бюджет выше.

Но здесь возникает фундаментальный вопрос: можно ли административно приказать молодёжи стать инженерами – и получить от этого инженерный корпус?

Увеличение бюджетных мест и целевой набор могут менять статистику, но не создают интереса к профессии. Молодой человек, выбравший программирование по сигналу «там будущее», ещё не программист. Абитуриент, выбравший, например, физику ради бюджетного места, ещё не физик. И юноша, выбравший инженерную специальность, чтобы семье не пришлось платить сотни тысяч в год, необязательно станет тем самым инженером, которого сегодня не хватает промышленности.

Но главное случилось не здесь

Главный скандал кампании-2026 в другом – в противостоянии ЕГЭ и олимпиад, хотя называть его противостоянием олимпиадников и стобалльников не совсем правильно. Олимпиадник не виноват в том, что государство предоставило ему право поступать без вступительных испытаний, да и победа в серьёзной олимпиаде действительно свидетельствует о выдающихся способностях. И было бы странно утверждать, что победитель всероссийской олимпиады по математике ничем не лучше (или ничем не хуже) человека, который получил 100 баллов по математике на ЕГЭ.

ЕГЭ и олимпиады измеряют разные вещи: ЕГЭ – массовый стандартизированный экзамен, а олимпиада – соревнование среди тех, кто уже прошёл определённый предварительный отбор и специально к нему готовился. Сравнивать их напрямую – примерно то же самое, что сравнивать марафонца с победителем олимпийского забега на 100 метров и потом удивляться, почему результаты как-то не укладываются в одну таблицу. Тем не менее система укладывает: победитель или призёр олимпиады может поступить без некоторых вступительных испытаний. В зависимости от олимпиады и правил конкретного университета речь может идти о БВИ (внутреннее вступительное испытание), о 100 баллах по профильному предмету или о других льготах. При этом перечневых олимпиад в 2025/2026 учебном году было 83, а университеты сами определяют, какие именно олимпиады и каким образом учитывать.

И вот здесь начинается самое интересное. Дефицит возникает не во всей стране, а в нескольких десятках точек. В среднем олимпиадников не так уж много. По данным Минобрнауки, их доля не превышает 2% от общего числа абитуриентов; в 2025 году доля поступивших без вступительных испытаний среди бюджетников оценивалась примерно в 1,5%, но средние показатели иногда скрывают экономически важную реальность.

Представим себе университет, куда хотят поступить все лучшие школьники страны, где 100 бюджетных мест, и вдруг оказывается, что 50 или 60 из них могут быть заняты людьми, поступающими без обычного конкурса. Средняя доля олимпиадников по стране при этом остаётся ничтожной, но для оставшихся сорока абитуриентов это уже не статистика. Это их жизнь.

Именно это произошло в ряде наиболее престижных вузов. В МФТИ доля поступивших по олимпиадам достигла 53%, а представители ИТМО прямо назвали нынешнюю кампанию «противостоянием олимпиадников и ниоткуда взявшихся дополнительных двух тысяч высокобалльников ЕГЭ».

В МГИМО возникла настолько острая ситуация, что ректор предложил обсуждать квотирование приёма олимпиадников. В вузовском сообществе аналогичные предложения появились и в других местах. И тут возникает совершенно законный вопрос: почему человек, получивший 300 баллов, должен считать себя недостаточно хорошим для бюджетного места? Ответ «потому что есть олимпиадник» юридически корректен. Но с точки зрения общественного мнения он недостаточен.

Иными словами, мы случайно создали две шкалы таланта, и в этом, на наш взгляд, и заключается настоящий скандал. Российская школа десятилетиями объясняла ребёнку: учись, работай, сдавай экзамены, получай высокий результат – и государство даст тебе возможность учиться бесплатно. ЕГЭ именно поэтому и стал столь важным институтом.

Его можно критиковать сколько угодно. Но у него было одно огромное преимущество: он был одинаковым для миллионов, а теперь выяснилось, что максимальный результат этой массовой системы необязательно даёт доступ к лучшему образованию. Можно сказать: «Так и должно быть – олимпиада сложнее», но тогда возникает следующий вопрос: зачем нам вообще ЕГЭ как главный инструмент отбора?

Если для поступления в университет надо не столько получить максимально высокий результат массового экзамена, сколько заранее понять, в какую именно олимпиаду, признанную именно этим университетом, нужно попасть, то образовательная стратегия семьи должна меняться очень сильно. Вместо «Хорошо учись» получается: «Хорошо учись, а потом найди правильную олимпиаду, правильного преподавателя, правильный кружок и правильную траекторию подготовки», а это уже совсем другая система, в которой появляется социальное неравенство, что особенно неприятно.

Олимпиадная подготовка тоже стоит денег. Конечно, есть совершенно выдающиеся школьники, которые выигрывают олимпиады благодаря собственному таланту, хорошему школьному учителю и природной одарённости, но вокруг олимпиад давно существует целая индустрия подготовки: репетиторы, курсы, специализированные школы, летние школы, сборы и разные интенсивы.

То есть мы рискуем построить систему, в которой массовый экзамен остаётся формально одинаковым для всех, а настоящий доступ к наиболее привлекательным бюджетным местам всё сильнее зависит от возможности семьи заранее инвестировать в особую образовательную траекторию.

Получается довольно странная конструкция: ЕГЭ демократизировал вход в высшее образование, а олимпиадная экономика рискует снова сделать его сословным, и это ни в коем случае не потому, что олимпиады плохи, а потому, что мы начали использовать специальный инструмент выявления особо одарённых детей как массовый инструмент распределения ограниченного количества самых престижных бесплатных мест.

А что делать с платным образованием?

Возникает и ещё один слой проблемы: в 2026 году государство довольно жёстко ограничивает и объём платного приёма. Методика Минобрнауки предусматривает определение предельного количества мест для обучения по договорам, а университеты не могут бесконечно компенсировать нехватку бюджета простым увеличением платного набора.

То есть одновременно происходят две вещи. С одной стороны, государство говорит: «Мы гарантируем доступность высшего образования», а с другой – оно всё активнее определяет, на какие именно специальности можно учиться бесплатно и сколько людей можно принять за деньги. Это и не свободный рынок образования, и не классическое бесплатное высшее образование, а своего рода третья модель: государство пытается административно управлять рынком человеческого капитала.

И здесь мы особенно опасаемся того, что хотя государство действительно способно довольно точно сказать, сколько ему нужно врачей или инженеров в следующем трёхлетнем бюджетном цикле, но гораздо хуже может предсказать, какие профессии окажутся востребованными через пятнадцать лет, тем более что технологические изменения сейчас идут быстрее, чем образовательный цикл.

Мы можем сегодня радостно увеличить набор программистов, а через пять лет обнаружить, что искусственный интеллект изменил сам характер работы программиста, или сократить подготовку историков и филологов, а через десять лет обнаружить, что стране остро не хватает людей, умеющих работать с культурой, языком, международными отношениями и исторической памятью.

Народное хозяйство на самом деле не любит таких экспериментов, и образование – не производство болтов и иной метизной продукции (да и с ней в прогнозах страна часто попадает впросак). Есть и ещё более фундаментальная вещь: человеческий капитал отличается от любого другого. Если государство решило производить больше болтов, оно может увеличить выпуск болтов, но нельзя просто увеличить выпуск инженеров и считать задачу решённой.

Потому что образование – это не только подготовка кадров для заранее известного рабочего места, но и производство способности общества адаптироваться к неизвестному будущему. Спор о том, сколько бюджетных мест дать инженерному делу и сколько – гуманитарным дисциплинам, нельзя решать исключительно по сегодняшней таблице вакансий.

Стране, безусловно, нужны инженеры, но стране будут нужны и экономисты, юристы, филологи, историки, социологи, переводчики, преподаватели, потому что иначе инженер-конструктор будет прекрасно проектировать сложную систему, инженер-технолог – налаживать её производство, а выяснять, зачем она нужна обществу, как её регулировать, как объяснить её людям и как вести переговоры с теми, кто эту систему будет покупать, окажется некому.

Самое опасное – потеря доверия

Не стоит объявлять нынешнюю приёмную кампанию катастрофой – бюджетных мест не стало меньше, олимпиадники действительно талантливы, а технические специальности действительно нужны стране, и многие из тех, кто не попал в один конкретный московский университет, вполне вероятно, смогут в будущем поступить в другой, причём иногда получат там образование ничуть не хуже.

Но сигнал, который система послала школьнику, оказался плохим. Ты можешь несколько лет быть отличником, набрать 300 баллов, получив золотую медаль, а потом обнаружить, что правила игры изменились, и в конкретном университете твоё место уже занято человеком с другим типом достижения. Это необязательно несправедливо (кто вообще ответит, что такое «справедливость»!), но такую систему трудно назвать прозрачной.

Важный момент: за бортом оказались не только многие стобалльники, но и значительная часть выпускников с более скромными оценками ЕГЭ. А если ориентироваться на неформальную, но привычную пятибалльную шкалу – это весьма талантливые, способные люди, от 80 баллов – это, по сути, «отлично», а от 60 – это «хорошо».

Образование держится не только на знаниях, но и на доверии к правилам, и, если правила требуют от ребёнка десять лет хорошо учиться, а в семнадцать лет выясняется, что правильнее было всё это время готовиться к конкретной олимпиаде, младший брат абитуриента сделает соответствующие выводы. Нет, он не станет хуже учиться, но станет иначе инвестировать в образование и вообще в будущее, и это даст политэкономически очень важный эффект.

Что показала кампания-2026

Нам, кажется, нужно перестать спорить о том, кто лучше – стобалльник или олимпиадник, так как это ложная дихотомия, и проблема вовсе не в детях, а в самой архитектуре «распределения ограниченного ресурса». Олимпиада, наверное, должна давать талантливому ребёнку преимущество, но и ЕГЭ должен давать шанс ребёнку из обычной школы. А государственная кадровая политика должна учитывать потребности экономики, не превращаясь в попытку заранее расписать всю жизнь молодого человека по ведомственным таблицам.

Возможно, пора наконец признать очевидное: одной универсальной шкалы для оценки способностей человека не существует, но, если шкал несколько, правила их соотношения и соотнесения должны быть понятны заранее. Иначе мы получаем нынешний парадокс, когда стобалльник оказывается за бортом, олимпиадник получает бюджетное место, инженерный факультет переполнен, гуманитарный факультет пустеет, а государство самодовольно рапортует о соответствии приёма кадровым потребностям, в то время как родители стоят перед приёмной комиссией и пытаются понять, в какой именно момент образование из общественного блага превратилось в квест с неизвестными правилами.

Пожалуй, это и есть главный итог приёмной кампании – 2026, что мы обнаружили: в российском высшем образовании несколько лестниц наверх, и у каждой – свои правила входа. Но если правила распределения человеческого капитала становятся слишком сложными и непрозрачными, общество начинает инвестировать не столько в знания, сколько в умение угадать правила игры. И вот это уже проблема не приёмной кампании, а проблема экономического будущего страны.