Сучара!

Михаил Кураев

Возможности Творца, как всем известно, безграничны; может сотворить всё, вплоть до ползучих гадов, как двуногих, так и тех, кто, когда надо, ползают на животе. Но о них в другой раз.

Речь о лучшем из созданий Творца.

Кто-то может и не согласиться, но, по моему убеждению, ничего лучше женщины Творцу создать пока не удалось. Увидишь и любуешься, и нисходит в тебя умиротворение, примиряешься едва ли не со всем, что тебя огорчало и ещё огорчит в этой жизни.

В трамвае гам. Трамвай встал на дыбы. Не сам трамвай, а человек пятнадцать – двадцать, в это время в нём замкнутые. Все кричали, перебивая друг друга, возмущались, кто-то даже размахивал руками. Только один человек, дама, женщина, расположенная на сиденье у переднего входа рядом с кабиной вагоновожатого, сохраняла достоинство и покой, столь необходимые в минуты смятения, охватывающие и малые и великие человеческие сообщества.

Окажись в трамвае композитор Мусоргский или Балакирев, они сохранили бы для нас музыку гнева, но они жили в другое, бестрамвайное время.

Вот говорят: человек выпадает из своего времени. Так, быть может, и про неё, сидевшую впереди на одноместном сиденье у двери, можно было сказать. Судя по меховой изящной шапочке, пальто с норковым воротником, явно не из магазина готового платья, а ещё лёгкий ридикюль, чуть старомодный, но из хорошей мягкой кожи, всё подходило бы скорее к пассажирке ландо, нежели трамвая № 34.

Рядом с её сиденьем зажимом к стене был приторочен чуть ли не полутораметровый голик – веник для расчистки от снега трамвайной стрелки. Строгое изящество обличья и стати дамы, едва перешагнувшей апогей женской привлекательности, тем не менее наглядно свидетельствовало о сохранившемся женском магнетизме, что у достойных того избранниц никогда не угасает. Если бы художник Крамской или, к примеру, Репин взялись писать портрет неизвестной в трамвае, то непременно убрали бы полутораметровый голик на стенке с его простецкой обнажённостью плотного пучка прутьев, схваченных проволокой и угнездившихся у ног в чёрных замшевых сапожках.

Как далеки они были друг от друга!

Первое место в трамвае дама, надо думать, занимала по праву, а не по пронырству известного рода деятелей, в автобус всегда вскакивающих первыми и за фуршетным столом сразу занимающих место напротив розетки с икрой, в общем, умеющих выцарапать у судьбы и малую, и большую выгоду.

Дама, заслонившая для меня своей невозмутимостью шум и гам, занимала в вагоне отдельное переднее креслице безусловно по праву.

Кто она?

Со всей очевидностью – не жена. В том смысле как говорят: жена такого-то, и называют персону более-менее известную, а то и крупную. Она сама по себе.

Предмет, приковавший моё внимание в пору общего переполоха, конечно, свидетельствовал о самодостаточности, самостоятельности и независимости, прочно утверждённых на знаниях, опыте и силе характера.

Метеорологи говорят, что в структуре возмущённых стихий существуют участки, чуть ли не в середине, где царит покой. Вокруг всё вихрится, чуть не бесится, а вот здесь покой. Для примера тот же Архимед во время осады Сиракуз.

Вот и сейчас – в трамвае переполох, а человек не видит, не слышит и не участвует.

Гуманитарии всевозможных исканий любят поговорить о внутреннем мире человека. Вот, пожалуйста, внутренний мир наружу, налицо: невозмутимый, прочный, устойчивый против внешней агрессии.

Но кто же она? Замдиректора института экспериментальной медицины?

Почему такое пришло в голову? Разве только потому, что такой институт у нас на Кировском проспекте был. А может быть, замдиректора Института радиологии им. Рентгена? Такой ещё ближе к трамвайной остановке на углу улицы Горького и Кировского проспекта. Почему зам? Надо думать, потому что директору полагалась бы персональная машина, а здесь всё-таки трамвай.

Стал перебирать учреждения, примеряя их к моей даме.

Может быть, кто-то из руководства Дворца культуры им. промкооперации? Нет, нет и нет… Отдалённо она, конечно, напоминала Людмилу Зыкину и Ольгу Воронец, но никак не администратора. На администраторах особая печать. Администраторы как-никак люди вспомогательных занятий и не так загадочны, а в руках моей дамы виделось что-то фундаментальное. К примеру, Институт скорой помощи? Пожалуй… Тоже рядом. Но ближе всё-таки экспериментальной медицины.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, она спокойно, как встречают приближение комара, повернула голову направо. Открылась зеленоватая глубина глаз, смотревших прямо и, надо думать, видевших больше, чем просто распалённого нескромным любопытством попутчика. Взгляд! Взгляд в пустоту мирового пространства. Любознательный «комар» не представлял ни угрозы, ни интереса, и голова в лёгком меховом уборе вернулась в прежнее положение. Ни тени смущения или досады, скорее, привычка топить в немереной глубине неподвижного безразличия взоры празднолюбопытствующих.

Стал примерять к ней имена. Олимпиада Аполлоновна? Пожалуй, нет… Климат не тот. Не подходит по климату. Скорее подошло бы Варвара Евграфовна, чуть старомодное и такое, чтобы не вдруг выговорить…

А шум и возмущение в трамвае разгорались.

Дело в том, что трамвай № 34 шёл от угла Горького и Кировского через Кировский мост к цирку, а там два шага и до Дома кино. Очень удобно. От Ленфильма и до Дома кино. Кому-то ещё дальше, на Некрасовский рынок, к примеру, или вовсе к Смольному. Но стоило трамваю отойти от остановки и замереть у светофора на Кировском проспекте, как вожатый с перевязанным разболтавшимися несвежими бинтами горлом, страдавший, надо думать, от чирья, высунулся из кабины и объявил: «Трамвай пойдёт в парк по Куйбышева налево!»

Вот это номер! Сколько его ждали, а теперь ещё и в парк?

И почему не объявил на остановке, когда двери были открыты? И почему это в парк надо обязательно по Куйбышева, а не через Кировский мост, мы город не хуже этого трамвайщика знаем. Знаем и трампарк им. Смирнова в Дегтярном переулке, не знаем, какой такой Смирнов, но знаем, что маршрут к нему по Кировскому мосту короче, чем по Литейному.

Что за выдумки?! Это что же, выходить налево на Куйбышева у «дома Политкаторжан» и тащиться назад на остановку у площади Революции, открытой всем ветрам, в отличие от предыдущей остановки, где была кое-какая крыша… Хотя бы и общественного туалета, похожего на замок в миниатюре с элементами готики. А тут чёрт знает что!

Любой бы возмутился. Любой, но не она, сохранившая непроницаемое безразличие к происходящему безобразию…

Наконец дали зелёный, и трамвай пересёк Кировский проспект, прополз по кривой мимо общежития института железнодорожного транспорта, остроумно построенного, если посмотреть сверху, в виде серпа и молота, мимо соборной мечети с куполом в чешуе голубых изразцов под охраной двух подпирающих небо близнецов-минаретов, и остановился у особняка Матильды Кшесинской, подаренного балерине великим князем, великим поклонником всех её талантов и способностей.

Почти одновременно открылись передняя дверь трамвая и дверь кабины водителя. Водитель с ломиком для перевода стрелки в руках готов был выйти, чтобы дать трамваю направление налево.

И в эту самую минуту, ни секундой позже, дама, сидевшая на переднем сиденье, вырвала полутораметровый голик из гнезда на стенке и вознесла его над головой водителя, даже забывшего о своём оружии и замершего с бессмысленным ломиком в оцепеневших руках. Но воительница, прежде чем нанести удар, благородно предупредила: «Сучара! Ты сейчас у меня получишь!»

И нет сомнений, что сейчас бы и получил, если бы обречённый не скрылся в своей остеклённой кабине. Водила шарахнулся, едва не потеряв равновесие, и спрятался как ошпаренный

Грянул звук упавшего на пол ломика.

В густой тишине, охватившей вагон, все слышали, как брякнула защёлка на тот случай, если дама всё-таки пожелает осуществить своё обещание.

Народ безмолвствовал…

И что вы думаете? Трамвай тронулся и повернул направо в сторону Кировского моста, и как миленький покатил себе в стойло на Дегтярном вдоль переполненного преданиями пустынного Марсова поля, вдоль несравненной чёрного муара ленты Лебяжьей канавки, вдоль обнажённого, сбросившего листву и упрятавшего в деревянные ящики на зиму беломраморные фигуры, изготовившегося зябнуть Летнего сада, мимо похожего на настоящий замок дворца, где в угловой комнате, выходящей окнами второго этажа на площадь Жертв революции (так в своё время именовалось Марсово поле), был убит помазанный на царство император Павел Первый…

Решительные люди никогда не переводились в нашем городе.

Главное – разговаривать с людьми на понятном им языке, и вас поймут, и жизнь будет двигаться тем единственно верным путём, какого от неё ждут люди, большинство людей…

Дама вернула своё орудие устрашения в гнездо на стенке и, не оглядываясь на замерших за её спиной пассажиров, заняла своё прежнее место…

А что поступок?

Так, мелочь…

Он никак не нарушил, не потревожил, не возмутил сосредоточенный покой, какого, надо думать, требовал предмет её размышлений о личном или служебном, одинаково недоступных для случайных попутчиков.

Могут ли после этого у кого-то остаться сомнения в том, что женщины, и, скорее всего, именно наши женщины, непременно загадочные и беспощадно откровенные в выражении своих подлинных чувств, – лучшее, что было создано Творцом.