Светлый мир

Душа скиталась

Родившись в звёздной вышине,

Душа, назначенная мне,

Сто тысяч лет

Скиталась, не жалея сил,

Среди бесчисленных светил,

Чужих планет.

Моё лишь сердце там и тут

Искала, а в других приют

Ей был не мил.

Как с неба павшая звезда,

Она являлась иногда

В наш светлый мир.

Покой не ведая в пути,

Пыталась сердце здесь найти,

Но только вскользь,

Как будто лёгким лепестком,

Касалась бархатным крылом,

И снова – врозь.

И почему – не знаю я,

Всё не могла душа моя

Его узнать.

А сердце, сжатое тоской,

Тянулось следом за душой,

Но – не догнать!

И улетала вдаль душа...

Когда же мне пора пришла

Явиться в мир,

Её не смог найти Творец,

Другую душу наконец

Мне присудил.

Душа, доставшаяся мне,

Была достойною вполне:

Сильна, горда.

Но сердце так и не смогло

Забыть то мягкое крыло

Через года.

Но вот крылатая душа

Узнала сердце и нашла.

Теперь скорбит.

Творец давно уже решил:

У человека две души

Не может быть!

А сердце из-под рёбер грудь

Теснит и плачет, не уснуть.

Какой там сон?!

Творца замучил сердца стон,

Нарушив собственный закон,

Сказал мне он:

«Так не бывало никогда,

Но если ты готов страдать,

Бери, чудак,

Помимо первой, данной мной,

Владей крылатой ты душой.

Да будет так!»

С двумя теперь, через года:

Одна, под стать скале, тверда,

А та – легка.

И сколь продлится жизнь моя,

Не знаю. Но сейчас, друзья,

Счастливый я!

Последний сугроб

Вот наконец, свою почуяв власть,

Весна смеётся,

Сугроб-пломбир облизывая всласть

Лучами солнца.

Сугроб себя десертом признавать

Не хочет, злится,

Но от весны не в силах убежать,

Лицом чернится.

Зимой, как князь-боярин, возлежал,

Белея брюхом,

Был бел с лица и спину укрывал

Лебяжьим пухом.

А ныне чёрным, ноздреватым стал,

Судьбу-проруху,

На солнце злобясь, горько проклинал,

Прощаясь с духом.

Ну как тут быть, известно, на земле

Ничто не вечно.

Сугроб, перед кончиной разомлев,

Грустит, конечно.

Но в этом мире свой оставит след

Всяк неизбежно.

По-детски распахнув глаза на свет,

Пророс подснежник.

Придёт пора, я сам, седой, вот так,

Как снег, растаю,

Но дети род продолжат мой в веках,

Я уповаю.

А может, буду жить в своих стихах...

И бог лишь знает,

Коль он позволит, буду в небесах

Витать, взирая,

Как здесь подснежники детей моих

Благоухают.

Я к ним с лучом спущусь, поглажу их

И вновь растаю.

Любимую же встретив, в тот же миг

Я ветром стану,

Обняв крылом, шепнув на ушко стих,

Вернусь в Нирвану.

Ретроспектива

Ностальгия снова обуяла...

В памяти – сеанс ретроспективы:

Девочки на крыше сеновала

В бантиках весёленьких красивых

Знай себе играют увлечённо

В игры непонятные, девчачьи.

Я – намного старше. Безусловно,

Пропасть между нами, не иначе!

Да к тому ж глазеть на них – нескромно...

Потому вниманье обращаю

Изредка, на сущие мгновенья,

Но порой невольно отмечаю

Грацию беспечную в движеньях.

Годы пролетели незаметно,

Девочки спустились с сеновала,

Превратились в девушек прелестных.

Мимолётно, будто с пьедестала,

На меня взглянули равнодушно,

И, расправив крылья, улетели

В дальние края (знать, было нужно).

И с тех пор сибирские метели

И моё немое обожанье

Им уже ничуть не угрожали.

Странное, преступное желанье –

Целовать обеих – помешало

Сделать выбор, преклонив колено.

Не решился вымолвить признанье

Ни одной из них. Промчались годы,

Только Юность в памяти нетленна,

И порой, в плену воспоминаний,

Словно в мягком кресле кинозала,

Наблюдаю с грустью неизменной

Старой киноленты эпизоды.

Раздаётся стрёкот деловитый:

Старенький проектор плёнку тянет

(Шестерни изношены немного)

Реденьким дождём метеоритным –

Блёстки от царапин – на экране...

Волшебство Великого немого...

Вот уж и финал кинокартины:

Поиграв на крыше сеновала,

Превратившись в девушек прелестных,

Взгляд прощальный кинув с пьедестала,

Улетают в дальние чужбины

Мне судьбой не данные в невесты

Внучки незабвенной бабы Зины...