Андрей Щербак-Жуков
Павел Крусанов. На смерть араукарии: рассказы.
– М.: Издательство «Редакция Елены Шубиной», 2026. – 250 [6] с. – 2000 экз. – (Петербург и его обитатели).
Павел Крусанов, известный в первую очередь романами «Укус ангела», «Бим-бом», «Американская дырка» и др., не менее мастерски владеет и короткой прозаической формой. Сборник «На смерть араукарии» тому очередное подтверждение. В книге 12 новелл, четыре из которых объединены в небольшой цикл.
Первое, что обращает на себя внимание, – это язык произведений, стиль их изложения. То, что может затеряться в крупной форме, наглядно видно в рамках рассказа. Язык Крусанова пластичный, выразительный и попросту красивый. «Каждое утро теперь Тёма, вдохнув пропитанный счастьем воздух, падал в чудесное пространство города – и с глупой улыбкой на лице бродил по набережным, чувствуя себя персонажем удивительной книги, прочитанной когда-то в детстве, а теперь забытой, но радость фантомного узнавания тёплой волной окатывала его сердце».
Но это не самое главное. Главное: язык Крусанова дискурсивен. Идея и сюжет произведения раскрываются автором не только через пошаговое изложение фабулы, но и через этот самый язык. Эффект – удивительный. Так, рассказ «Цирцея» – история взросления. Скажем, Сергею Шаргунову, чтобы раскрыть эту тему в романе «Попович», потребовалось 600 страниц, Крусанову хватило двадцати… «Адвоката звали Ильёй Семёновичем, он был стариком лет шестидесяти или даже больше, но довольно бодрым, с блеском в глазах и уверенной, не шаркающей походкой», – пишет шестидесятипятилетний Крусанов. Смешно? Нисколько. Ведь герою-то его – лет 18–19, он первокурсник. Он инфантилен, и суждения его подчёркнуто детские. И автор смотрит на мир глазами персонажа, тонко стилизуя язык произведения под мировоззрения юного человека. К концу же небольшого произведения герой коренным образом меняется, он взрослеет. И дело даже не в том, что он две недели прожил с женщиной на десять лет старше него, это всего лишь фабула рассказа. Меняются его суждения – это уже, как говорится, «слова не мальчика, но мужа»; и вместе с персонажем меняется и авторский язык, процесс взросления проступает в каждой строчке.
Рассказ, стоящий первым и давший название книге, вообще претендует на «звание» стихотворения в прозе. Или даже песни (Крусанов в молодости участвовал в рок-группе «Абзац» и был дружен со звёздами ленинградского андеграунда от Цоя до Курёхина). В этом произведении, словно в песне, куплеты чередуются с рефренами. Перед нами история семьи – отец, мать, сестра, два брата, потом ещё и внуки. Дети взрослеют, кто-то покидает отчий дом, кто-то – нет. Но время от времени близкие собираются вместе, и вот сцены этих семейных посиделок, между которыми проходят годы, и выступают в качестве рефренов. И вот что любопытно: в «куплетах» происходят радикальные фабульные изменения, а рефрены в полном соответствии с песенным жанром практически полностью повторяют друг друга. И в этом чередовании, опять же дискурсивно, на уровне языка, проступает основная тема рассказа – внутреннее противоборство мечты отца семейства путешествовать и стремления матери к стабильности и ограниченности. «Валентина Ивановна разговоров мужа о путешествиях не любила и ни в какие поездки отправляться не желала. Когда Николай Андреевич заводил об этом речь, внутри неё сплетались в клубок и пульсировали тёмные лучи. Что за причуда – бежать от благодати? На участке Перескоковых вдоль одного забора стояли аккуратно выкрашенные дровяник, хозяйственный сарайчик под садовый инструмент, баня и летняя кухня с кирпичной плитой, вдоль другого произрастали кусты смородины и крыжовника, вдоль третьего – две яблони, калина, вишня и черноплодка, а у четвёртого, что со стороны дороги, тянулись ввысь купина чубушника и три стройные туи». Уже само описание этой приусадебной «благодати» обволакивает читателя, как сама эта благодать обволокла героев рассказа.
Что же касается собственно сюжетов, то они у Крусанова, знатока мифологии (он некогда переложил в прозе карельский эпос «Калевала»), претендуют на архетипичность. 12 – сакральное число. К тому же сборник предваряет эпиграф: «Мне известно несколько историй, настолько истинных, насколько человеческие истории вообще бывают правдоподобными. Я возьмусь пересказать их вам или, точнее, перевести, потому что они наверняка однажды уже были кем-то изложены, только в другое время и, возможно, на другом языке». Подписан он: «Plumbeum volumen из Тарента». Что это? Очередная тонкая стилизация? В любом случае она имеет глубокие культурные корни. «Свинцовая книга» или «Свинцовая библиотека» – это собрание пластинок с текстами на арамейском, древнегреческом и древнееврейском языках, найденное в начале XXI века в Иордании и, по версии исследователей, сохранившее историю последних лет жизни Иисуса Христа… Но почему же Крусанов даёт название на латыни? И при чём тут древнеримский город Тарент, ныне – итальянский Таранто? Пусть же каждый из читателей сам решает для себя эту загадку. Или пусть это останется тайной писателя-стилиста.
Поздравляем Павла Васильевича Крусанова с 65‑летием! Крепкого здоровья, думающих читателей и новых интересных книг!
