Своенравный гений

Он всегда безоглядно любил правду и красоту – и ни в убеждениях, ни в поступке, ни в слове не изменил этой любви – при необычайно широкой натуре, многообразных интересах и увлечениях.

В личности Алексея Константиновича Толстого природная одарённость, разносторонняя образованность, страсть к поэзии отлились в ту отчётливую благородную форму, которую веками вырабатывало старопородное русское дворянство. И от старших пращуров, Толстых, и от младших, новодворянских предков по матери – Разумовских – он взял лучшие черты и на редкость гармонично в себе их сочетал. Ясный, острый ум, смелая независимость, воля к добру, нравственная твёрдость, художественный вкус составляли единое целое в нём, и это сказывалось во всём, что он делал.

И.А. Бунин, сам принадлежавший к старому дворянству, унаследовавший его кровь и культуру, может быть, лучше, чем кто-либо другой, знал цену этой личности. В «окаянные дни» пореволюционной смуты В.Н. Муромцева-Бунина свидетельствует: «Ян всё это время читает А.К. Толстого».

А в статье к 50-летию со дня смерти писателя Бунин рисует богатую, мощную и сложную личность его. Весной 1940 года он вновь обращается к ней и записывает в дневнике: «Пересматриваю опять письма и дневники А.К. Толстого. Совершенно очаровательный человек!».

Кто же перед нами? – спросим вместе с Буниным, памятуя о толстовской поэме «Иоанн Дамаскин» и его балладе «Илья Муромец»: «Иоанн из Дамаска, соправитель калифа, а потом песнопевец и святитель Божий, или же Илья из Мурома? <…> Рыцарь или витязь?»

И то, и другое, и многое ещё сошлось в его крупной, свободной, телесно и духовно сильной личности.

Прежде всего перед нами граф Толстой, потомок и родственник устроителей России, создателей её государственности и культуры. Он жил и действовал с сознанием своего неотъемлемого права – по рождению и дарованиям – занимать видное место в русской жизни, судить о ней независимо, зачастую вопреки официальным или партийным мнениям, с высоты своей родовой причастности к российской истории, с высоты русской мысли и словесности, чьим рыцарем без страха и упрёка он и вступил на своё главное поприще. Но не только русской: воспитанием и образованием он был поставлен в ряд деятелей европейского уровня. Владеющий несколькими языками, знаток западной литературы и искусства, принятый при Веймарском дворе, в светских кругах Европы, он был и человеком мира. Что не отменяло его горячих симпатий к славянству, к коренной Руси, к родственным ей народам, прежде всего малороссийскому, – симпатий, так звонко отозвавшихся уже в 1840-е годы в знаменитом стихотворении «Колокольчики мои…».

Он выбирает для поэтической разработки те периоды и эпизоды русской истории, в которых на первый план – как то было свойственно и становлению западной цивилизации – выступает крупная личность с её волей, нравственными и политическими решениями, влияющими на ход общей жизни. Таковы у него национальные герои, таковы Владимир Киевский, князь Курбский, царь Иоанн, князь Михайло Репнин, Борис Годунов. Вот почему главный исторический и творческий интерес Толстого сосредоточился на эпохе Иоанна Грозного и последующем царствовании Годунова.

Тема деспотизма и отношения к нему людей, призванных к власти, к участию в государственных делах, стала центральной для Толстого-романиста и драматурга. В русле этой темы развёртывалась его сюжетика, ей подчинялись выбор и построение характеров. В первом приступе к теме – романе «Князь Серебряный» – Толстой ещё следовал популярной литературной традиции и увлекался историко-национальным колоритом, романтизированной героикой. В драматической трилогии он уже раздвигает раму исторической картины, наполняет её внутренне сложными персонажами, углубляет коллизии до такой моральной и психологической остроты, которая позволяет соотносить его социально-этическую трактовку темы с историей России двадцатого столетия, а драматургическую её разработку – с трагедиями Ф. Шиллера и А. Пушкина.

В возникновении и развитии у него этой темы играли немалую роль личные мотивы: Толстой не признавал деспотизм ни в каком виде и ненавидел не только раболепное, но и просто терпимое, в силу каких бы то ни было обстоятельств, к нему отношение. А покорство и потворство неправедной власти, искреннее или лицемерное, эту неистребимую «русскую азиатчину», он находил и в прошлом, и в настоящем. Испытывая отвращение к ней, он всё более отдалялся от Двора (сохраняя, однако, близкие отношения с императрицей Марией Александровной и великой княгиней Еленой Павловной) и от царедворцев, чуждался чиновничества всех рангов, но не примыкал и ни к каким современным общественным течениям, вожди которых тоже обнаруживали деспотические замашки в своих притязаниях управлять мыслью и литературой. Его жизненное и идейное кредо – «Против течения», как он и назвал своё программное стихотворение.

Как русский аристократ и художник Толстой признавал монархию необходимой национально-государственной формой в России. Как гражданин и свободная личность он выше всего ценил человеческое достоинство, честь, независимость, право знать и беспрепятственно говорить правду. Русскую историю граф Толстой читал как собственную родословную книгу и, не обинуясь, записывал на её страницах свои откровенные суждения, исполненные то уважения к деяниям предков, то негодования, то гневного смеха, то пророческого пафоса. Рядом с трагедийной инсценировкой царствований Иоанна и Бориса он властной рукой, прямо поверх древних хартий и писаний почтенных историков, мог набрасывать сатирически-пародийную «Историю государства Российского от Гостомысла до Тимашева», поэтическую притчу о русском витязе («Чужое горе»), устрашающие предсказания «Змея Тугарина».

Вместе с тем, не чужда была ему и великая книга мироздания, её метафизический язык оказался у него (как и у Тютчева, с которым Вл.С. Соловьёв сближал Толстого в «поэзии гармонической мысли») созвучен языку лирическому. Продолжая вечную библейскую тему пушкинского «Пророка» и перекликаясь с прозрениями Лермонтова, он открывал «мир незримый», когда дух его «Любови крылья вознесли // В отчизну пламени и слова». Здесь Толстой обнаруживает – отчасти неожиданную на фоне его излюбленной элегической и пейзажной лирики, народно-песенной речи, балладной эпики – склонность к глубоким религиозно-философским созерцаниям.

Свой путь Толстой прошёл неколеблющимся шагом, и перо его не дрогнуло ни под наплывом современных ему политических течений, ни под напором страстей и соблазнов.

Таким он был принят двадцатым веком. И замечу – не только в своей высокой и серьёзной классичности – но ещё и как замечательный творец смехового слова: Маяковский с наслаждением декламировал его «Бунт в Ватикане» («Взбунтовалися кастраты…») и перехватывал некоторые его стихи в своих сатирах, Хармс переписывал себе абсурдно-комические сцены из писем Толстого к Н. Адлербергу.

Сегодня Толстой приходит к нам в полном, без всяких изъятий, виде. Давно собираясь осуществить этот приход, я выпустил его двухтомник в серии «Литературные памятники», а ныне благодаря московскому Редакционно-издательскому центру «Классика» реализую подготовленное мною (при участии А.П. Дмитриева и А.В. Фёдорова) первое академическое Полное собрание сочинений Толстого в пяти томах (на фото слева). Наследие его издавалось в собраниях и прежде, но это не были научно-критические издания. Теперь читатель получит не только абсолютно все тексты писателя, но и – что чрезвычайно важно – впервые полный свод других редакций, вариантов, авторской правки, который даёт представление о творческой работе Толстого (так, публикуется более пятидесяти страниц черновых записей к переводу «Коринфской невесты»). И, наконец – подробнейший комментарий, как историко-литературный, биографический, исторический, лингвистический, так и реальный, воссоздающий жизненный и культурный контекст творчества. В него входят также указания на музыкальные переложения текстов писателя и на переводы их на иностранные языки.

Надеюсь, это будет достойный литературный памятник Толстому.