Евгения Пименова, историк, публицист
Тема соотечественников всегда была для нашей страны чувствительной. И в эпоху СССР, и после его распада, и теперь, когда после начала СВО за границу перебрались те, кто причисляет себя к политическим эмигрантам. Ещё один острый ракурс – судьба граждан России, которых преследуют, например, в Прибалтике. Отдельный вопрос – те, кто готов вернуться домой, но сталкивается с законодательными препонами. При этом соотечественники, помимо прочего, – это ещё и стратегический ресурс внешней политики любого государства, отнюдь не только нашего. Так как же возникла мировая практика господдержки тех, кто по разным причинам оказался вне исторической родины?
С чего всё началось?
Жизнь в рассеянии – явление древнее. Это следствие геополитических, экономических, а иногда и природных процессов. Есть и понятие «брачной миграции», когда влекомые чувствами (чаще всего дамы) покидают дом на родине, строят новую жизнь в иной среде. Сегодня под диаспорой обычно подразумевают устойчивую коллективную идентичность людей, их связь со страной, где они родились, а также наличие собственных институтов за рубежом – культурных центров, локальных СМИ, лоббистских возможностей. В таком понимании термин утвердился в 1980‑х.
А говоря о временах далёких, на ум приходят греческие колонии эпохи Античности в Средиземноморье и на Чёрном море, финикийские, армянские торговые общины, средневековые китайские купеческие сети в Юго-Восточной Азии, иудейское расселение. Но эти сообщества тогда, понятное дело, не мыслили себя как «нация за рубежом». То же можно сказать и о колониальных процессах нового времени. Несмотря на то что европейские державы отправляли колонизаторов в самые отдалённые уголки мира, создавали школы, церкви, делалось это для укрепления имперского, хозяйского присутствия. Жившие там европейцы ментально были частью империй и не воспринимались метрополией как зарубежная община.
Прообраз современной диаспоральной политики стал складываться в конце XIX – первой половине XX века. Окончательно оформилась она лишь к концу прошлого столетия. Идея о системном взаимодействии государств с гражданами (и их потомками), живущими за рубежом, строится на восприятии их как стратегического ресурса – в широком смысле слова. Даже если не брать в расчёт мысль об их внешнеполитической инструментализации, то национальные общины за рубежом могут выступать источником инвестиций, денежных переводов, культурных связей, обмена научными знаниями – того, что называют «мягкой силой».
Пионером в этом смысле можно считать Италию. После объединения страны в 1861 году её по разным причинам покинули миллионы людей. Исследователи отмечают, что государство стремилось создать «глобальную нацию» за рубежом, скреплённую общностью культуры (ну и без пиццы с пастой, конечно, не обошлось), религии, этничности. Есть и другой пример: с конца XIX века ирландские националистические движения начали активно работать с ирландской общиной в США – в поисках финансовых средств и политического признания своей идеологии. У Германии была особая история: при Гитлере связь с немцами (фольксдойче) за пределами рейха имела специфический характер – эти люди должны были стать инструментом наступательной германизации территорий.
Новым этапом в отношениях государства и его национальных общин за рубежом стало создание Израиля в 1948‑м. Сразу работа с диаспорой стала одним из ключевых направлений его внешней политики. Формировались специальные госструктуры и общественные объединения, работавшие на «собирание» народа и поиск поддержки Израиля в мире. Одновременно появление новой ближневосточной страны создало трагический феномен палестинских беженцев – классический пример «эмиграции травмы». Они тогда лишились страны и до сих пор, существуя в рассеянии, строят свою идентичность на мысли о возвращении.
«Человеческая геополитика»
Бóльшая часть диаспоральных программ возникла уже после окончания холодной войны. Падение «железного занавеса», развитие коммуникаций, сама идея глобальной трансграничности – всё это упростило связь с зарубежными согражданами. После распада биполярной системы многие получившие независимость страны начали возвращать «поуехавших», разбросанных по миру. Да и в целом на первый план вышла конкуренция за людей, их таланты и лояльность. Этот феномен даже получил название – «человеческая геополитика».
Что интересно: есть принципиальное различие в том, как работают с диаспорами в развитых и развивающихся странах. Для Европы граждане за рубежом чаще служат продолжением культурной дипломатии. В большинстве же государств третьего мира это существенная часть экономики. Известно, например, что в 1990‑е, когда Индия несколько раз оказывалась на грани дефолта, жившие за границей индусы – и специалисты, и простые работяги – сыграли важную роль в спасении экономики страны. Их накопления в индийских банках не раз становились источником нужной стране валюты. Именно с того времени Нью-Дели всерьёз стал работать со своими экспатами, создавая специальные комиссии и министерства (чего, быть может, не хватает и нам?). К слову, по оценкам специалистов, не только в Индии, но и во многих других развивающихся странах (Египет, Ливан, ряд азиатских республик СНГ и др.) денежные переводы из-за рубежа нередко превосходят объемы иностранной помощи и прямых инвестиций.
Есть и механизм намеренной политизации диаспор – этим путём идёт, например, Турция. Идея политического и религиозного пантюркизма подразумевает, что турецкая община – это инструмент внешней политики Анкары. А для США, напротив, проблемы диаспоры, кажется, и не существует. Американцы за рубежом – добровольные, привилегированные экспаты, легко ассимилирующиеся внешне, но при этом сохраняющие чувство культурного доминирования, «экспортируя» свой образ жизни как цивилизационный проект.
Особый русский случай
Российская диаспоральная модель не совсем обычна. Она формировалась главным образом через политические катастрофы – падение империи, войны и смены государственного строя. Россия во многом имеет дело с «осколками исторического пространства», возникавшими в результате геополитических изломов. Важно и то, что несколько «волн» эмиграции (постреволюционная, диссидентская эмиграция в 1960–1980‑е годы, «исход» релокантов после начала СВО в 2022‑м) строили свою коллективную идентичность на критике официальной российской государственности. А кроме того, российская община многонациональна, а потому порождает «субдиаспоры», в частности, татарскую, калмыцкую, ингушскую и пр. Всё это дополнительно усложняет схему взаимодействия. Ядром модели становится уже не этнос как таковой, а более широкий конструкт. Самым ёмким и удачным его определением на сегодняшний день представляется идея Русского мира, которая буквально бесит отдельные политические силы в Европе, не говоря уж о националистах Украины, – в ней видят «имперский проект».
В России задумываться о программах поддержки живущих за рубежом соотечественников впервые начали в 1990‑е. Только в бывших республиках СССР оказалось более 20 млн русских людей, желавших решить вопрос с пенсиями, образованием, сохранением языка, проблему негражданства в странах Прибалтики и многие другие.
Концепция работы с россиянами за рубежом, разумеется, вовлекает не только живущих на постсоветском пространстве, а всех, кто как-то идентифицирует себя с Россией. Наш подход к диаспоре имеет идейно-политические (они декларируются как консолидация Русского мира и противостояние русофобии) и культурные элементы (поддержка языка, образования, популяризация культуры и искусства). Есть также и обоснованный прагматизм – возвращение специалистов, компенсация «утечки мозгов», увеличение численности населения через программы репатриации.
Стоит обратить внимание на один нюанс. Главное, что необходимо любому государству для поддержки собственных диаспор, – чувство «связанности» мира, проницаемость границ, экономических, культурных, информационных. И механизм этот адаптирован главным образом для стабильных времён. Сегодня, когда ситуация балансирует на грани всемирного конфликта, диаспоры могут попадать (и нередко попадают) под удар – в них начинают видеть «пятую колонну» России, ограничивают в правах. Поэтому поддержка соотечественников за рубежом – не только гуманитарный жест, но и показатель, насколько государство способно расширять пространство дружественного мира вокруг себя. Мы на этом пути, но с нужной ли скоростью?
«ЛГ» не раз обращалась к этой проблеме. Недавно вышло интервью исполнительного директора Фонда поддержки прав и защиты соотечественников, проживающих за рубежом, А.И. Удальцова («ЛГ», № 28, 2026). Видный дипломат говорил, в частности, о том, как непросто подобрать определение для россиян и русскоязычных, живущих вне России. Вмещает ли все оттенки термин «русская диаспора»? Кто эти люди – часть большого Русского мира? Или только костяк Инороссии, как обозначает их В. Соколов, один из авторов «ЛГ», давно проживающий в ФРГ? Такого рода вопросы побуждают и дальше изучать явление со всех точек зрения. Тема не закрыта.
