Сергей Галани, историк, писатель
В истории культуры Серебряного века есть имена, которые, кажется, навсегда застыли, подобно случайному инклюзу в янтарном блеске чужих мемуаров, – прекрасные, но полузабытые тени.
Именно такая участь постигла Ольгу Алексеевну Химону (1880–1961), супругу академика живописи Николая Петровича Химоны. Десятилетиями в музейных каталогах, монографиях, энциклопедиях и крупнейших цифровых библиотеках она фигурировала под звучным, но чужим аристократическим именем – Ольга Хитрово. И не только имя – сами факты её биографии со временем обросли домыслами, превратившись в своеобразный исторический апокриф. Позднейшие легенды щедро приписывали ей бурные романы с иностранными подданными, контрабанду писем через закрытые границы и самоотверженное заступничество за арестованных политзаключённых. Изломанная эпоха требовала от своих героев романтического радикализма, и масскульт охотно дорисовывал Ольге Химоне судьбу авантюристки, заслоняя ею реальную, куда более глубокую драму женщины, разделившей трагический исход русской интеллигенции.
Целый ряд недавних находок, обнаруженных в архивах Москвы, Петербурга, Лондона и США, наряду с сопоставлением мемуаров современников наконец развеял этот столетний биографический фантом. Перед исследователями предстала судьба женщины поразительного мужества, внутренней независимости и глубокого филологического дара, чьи переводы европейских модернистов мы с увлечением читаем и сегодня.
Истоки этой яркой одарённости и несгибаемого характера обнаруживаются в самой атмосфере её семьи, принадлежавшей к интеллектуальной и промышленной элите дореволюционной России. Поиск подлинных корней Ольги Алексеевны уводит исследователей далеко от аристократических салонов – прямиком в купеческую Москву и промышленный Нижний Новгород. Её отец, инженер-механик Алексей Добров, стоял у истоков знаменитого Товарищества чугунолитейного и машиностроительного производств «Добров и Набгольц». Любопытно, что московская площадка этого предприятия на Большой Татарской улице успешно пережила все катаклизмы ХХ века: сегодня на её исторической базе действует флагман отечественного гидромашиностроения – АО «Завод лопастных гидравлических машин» (завод ЛГМ).
После кончины супруга мать Ольги связала судьбу с известным московским архитектором Никитой Лазаревым. Дом Добровых-Лазаревых был буквально пропитан искусством: близким другом семьи являлся великий актёр Александр Сумбатов-Южин, а единоутробный брат Ольги – Виктор Лазарев – впоследствии стал выдающимся советским академиком-искусствоведом. Ещё одна прочная нить связывала семью с литературным олимпом эпохи: её родная сестра Лидия и её муж, популярный драматург Алексей Файко, жили в знаменитом кооперативном доме в Нащокинском переулке. Они делили одну лестничную площадку с Михаилом Булгаковым. Автор «Мастера и Маргариты» был частым гостем в их квартире и в камерных домашних беседах шутливо именовал Лидию Алексеевну «мадам Помпадур». Иными словами, именно это уникальное семейно-интеллектуальное окружение предопределило творческий путь нашей героини.
Сама Ольга Доброва выбрала путь эмансипации и интеллектуальной свободы. Окончив закрытый Елизаветинский институт в Москве, она уехала в Санкт-Петербург и поступила на знаменитые Высшие женские (Бестужевские) курсы. Здесь она слушала лекции Бодуэна де Куртенэ и Льва Щербы, изучала латинскую палеографию и… и дух студенческого вольнодумства. За участие в демонстрации на Казанской площади в марте 1901 года молодая курсистка была отчислена, но позже восстановлена благодаря заступничеству влиятельной родни. Примечательно, что этот жизненный урок не привёл к трансформации политических убеждений Добровой. Она по-прежнему оставалась верна демократическим традициям бестужевок и впоследствии, в 1906 году, приняла активное участие в организации благотворительного спектакля по пьесе Л.Н. Толстого «Плоды просвещения», весь сбор от которого был направлен в пользу политических заключённых.
С дошедшего до нас группового снимка выпускниц 1904 года на нас смотрит именно она – девушка в верхнем ряду, стоящая по правую руку от преподавателя, чья пышная, по-модернистски смелая причёска резко выделяется на фоне строгих проборов сокурсниц. На этой исторической фотографии Ольга Доброва запечатлена в окружении цвета отечественной науки – профессоров Ивана Гревса, Фаддея Зелинского, Платона Жуковича, Николая Кареева и Сергея Платонова, под чьим руководством она и её сокурсницы получили фундаментальное гуманитарное образование.
Гамсун против Ганзенов: нервный синтаксис переводческой прозы
В середине 1900‑х годов Ольга Химона (в 1902 году вышедшая замуж за художника Николая Химону, любимого ученика Архипа Куинджи) входит в круг авторов журнала «Тропинка», где постоянно общается с Александром Блоком, Андреем Белым, Фёдором Сологубом и другими ведущими литераторами эпохи. Однако главным её поприщем становится художественный перевод. На раннем этапе она продуктивно сотрудничала с критиком и публицистом В.Ф. Коршем, а затем сосредоточилась на работе в передовом издательстве В.М. Саблина, закрытие которого в 1912 году подвело черту под целой вехой в её карьере.
Всего за несколько лет Ольга Алексеевна переводит около двух тысяч печатных страниц сложнейшей европейской прозы с норвежского, датского, французского, немецкого и итальянского языков. Когда амбициозное издательство Саблина решило выпустить Полное собрание сочинений Кнута Гамсуна, перед ним стояла сложнейшая задача – потеснить на рынке устоявшиеся, академические переводы супругов Ганзен. Ставку сделали на модернистское новаторство Ольги Химоны, и это была безоговорочная победа. Её метод базировался на принципиальном отказе от «приглаживания» текста: она стремилась сохранить оригинальную парцелляцию, «нервность» и рубленый синтаксис скандинавского подлинника. В её версии романа «Голод» дискретность фраз с поразительной психофизиологической точностью воссоздавала лихорадочное состояние героя. Её переводы Анатоля Франса и Габриэле д’Аннунцио переиздавались огромными тиражами вплоть до революции, а в 1919 году тексты Ольги Химоны, отредактированные Михаилом Кузминым, готовились для горьковского издательства «Всемирная литература».
Смелость, с которой Ольга Химона ломала устоявшиеся литературные каноны, была естественным продолжением её повседневной жизни – жизни истинной эмансипе Серебряного века. Она вела исключительно деятельный, передовой для своего времени образ жизни: водила импортный автомобиль, уверенно ходила на лыжах, играла в благотворительных спектаклях вместе с Александром Куприным и состояла в Императорском всероссийском аэроклубе наряду с полярным исследователем, будущим адмиралом Александром Колчаком и другими яркими фигурами российской элиты.
В тени «ахматовской» аксиомы
В отечественном литературоведении тезис о колоссальном влиянии Николая Недоброво на поэтическую среду Серебряного века давно стал аксиомой. Однако беспристрастный анализ архивных документов заставляет пересмотреть саму суть этого интеллектуального союза. На момент их знакомства литературная деятельность Недоброво оставалась скорее подспудной: он был лишь скромным служащим канцелярии Государственной думы. В то же время Ольга Химона уже обладала авторитетным филологическим багажом и пользовалась безусловным признанием в мыслящем Петербурге.
Есть все основания полагать, что роль духовного наставника в этой паре принадлежала именно ей. Глубокие размышления Ольги Алексеевны о живописи, античности и эллинской культуре, привезённые из поездки с супругом на Международный археологический конгресс в Афинах в 1905 году, послужили той благодатной почвой, на которой взрастали теоретические искания Недоброво. Именно эти идеи он впоследствии передавал авторам из своего ближайшего окружения, включая Анну Ахматову. Подлинный масштаб их ментальной близости подтверждают уникальные архивные источники: Николай Недоброво адресовал Ольге Химоне монументальное стихотворное послание объёмом в 125 строк. В нём он прямо признавался в глубоком родстве душ, называя её своей «верховой дамой» и «одноверцем». Примечательно, что поэтических посвящений подобного размаха критик не адресовал даже Ахматовой.
Ни в коей мере не преуменьшая ценность его знаменитой статьи об Ахматовой 1915 года, необходимо сместить фокус на сам исток критической мысли Недоброво. Архивные данные – и, в частности, его стихотворный автограф на томике Тютчева – убедительно доказывают: платоническим и концептуальным фундаментом для его понимания формы, античности и искусства была именно Ольга Алексеевна. Именно с ней он разделял эти глубокие теоретические рефлексии задолго до пика своего общения со знаменитой поэтессой, которая, войдя в павловский круг, во многом лишь впитывала уже сформированные в этом союзе смыслы.
«Роман» с «Индианой Джонсом» и одиночка в «Крестах»
Мемуаристы Серебряного века питали слабость к красивым мифам. Подобные искажения во многом объяснялись тем, что сами свидетели эпохи оказались раскиданы революционной бурей по разным странам и зачастую попросту не владели достоверной информацией. С лёгкой руки знаменитого художника-мозаичиста Бориса Анрепа – главного адресата любовной лирики Анны Ахматовой – и крупнейшего историка литературы русского зарубежья Георгия Струве, доверившегося воспоминаниям мастера, родилась легенда о том, что Ольга Алексеевна якобы оставила больного мужа ради бурного романа с американским византинистом Томасом Уиттмором.
Фигура последнего и впрямь была легендарной: именно он убедил Кемаля Ататюрка открыть миру и сохранить бесценные мозаики константинопольского собора Святой Софии, а в массовой культуре и вовсе послужил одним из прототипов знаменитого киногероя Индианы Джонса. Земной путь гарвардского профессора оборвался внезапно: в июне 1950 года прямо на пороге кабинета советника Государственного департамента США Джона Фостера Даллеса, которому он нёс драгоценный альбом с фотографиями отреставрированной Святой Софии, учёного якобы подкосил смертельный сердечный приступ.
В изложении Анрепа всё выглядело так, будто влюблённые годами безмятежно путешествовали по Европе, а затем Ольга, устав от странствий, великодушно вернулась к покинутому супругу. Однако кропотливый анализ графиков перемещений Уиттмора и писем семьи Химона к Николаю Рериху полностью разрушает этот романтический нарратив. Выяснилось, что отправной точкой для светских слухов послужило лишь мимолётное константинопольское знакомство супругов Химона с американским профессором в предвоенном 1912 году.
В реальности же муж и жена были неразлучны. Они оставались в голодном, объятом революционным хаосом Петрограде вплоть до переломного 1918 года. Пытаясь спасти тяжелобольного супруга от голодной гибели и внезапных угроз, последовавших после разгромного газетного доноса по поводу Тверской художественной выставки, Ольга Алексеевна проявила невероятное мужество. В конце 1918 года ей удалось буквально вырвать Николая Петровича из петроградской разрухи и отправить на юг, в Крым.
Сама же она осталась в Петрограде, в полной мере разделив участь постреволюционной столичной интеллигенции, пытавшейся выжить в условиях террора и лишений. Ради встречи с супругом эта стойкая женщина как минимум однажды пересекла охваченную Гражданской войной страну. Художник Константин Сомов в своей дневниковой записи от 29 декабря 1919 года зафиксировал: «Обедала О. Химона, нед[авно] приехавшая из Евпатории. Рассказывала очень интересно своё сложное, опасное путеш[ествие]».
Чтобы собрать средства на отъезд, Ольга Алексеевна пускала в ход любые ресурсы: распродавала дефицитные художественные краски мужа и помогала коллекционерам тайно сбывать полотна знакомым иностранцам. Однако опасная в те грозные годы неразборчивость в связях повлекла за собой катастрофические последствия. В феврале 1920 года Ольга Химона была арестована ВЧК. Первоначально ей предъявили обвинение в похищении паспорта умершей английской подданной (который она, очевидно, планировала использовать для легального выезда под видом репатриации), но вскоре дело приняло расстрельный оборот. Её перевели в Выборгскую одиночную тюрьму «Кресты» по страшному подозрению в «убийстве и грабеже».
Проведя в застенках около трёх месяцев, Ольга Алексеевна была освобождена в мае 1920 года за отсутствием улик. Столь тяжёлое обвинение, скорее всего, являлось надуманной политической фикцией или сознательным оговором со стороны других задержанных. Чудесному спасению из «Крестов» немало помогли авторитетные связи её отчима, известного гражданского инженера и архитектора Никиты Лазарева, активно трудившегося в ту пору в советских ведомствах.
Афины, Скирос и Лондон: одиссея музы художника
Освободившись из заключения в мае 1920 года, Ольга Химона предприняла отчаянную попытку воссоединиться с мужем. Поскольку линия фронта намертво отрезала белый Крым от Советской России, проехать туда напрямую по суше было невозможно. Она выбрала сложнейший обходной маршрут: через Ростов-на-Дону и опалённый войной Северный Кавказ в независимую Грузию. Этот путь стал временно доступен благодаря уникальному транзитному «окну» в межгосударственных отношениях – мирному договору, который РСФСР и Грузинская Демократическая Республика подписали 7 мая 1920 года. Именно по этому кратковременному легальному коридору нашей героине и удалось прорваться на юг.
Её появление в Тифлисе в начале 1921 года подробно запечатлено в дневниках художника Евгения Лансере. Ольга Химона оказалась в самом эпицентре падения Грузинской Республики и своими глазами видела вступление в город частей 11‑й Красной армии 25 февраля 1921 года. Наперекор нарастающему хаосу она упорно искала каналы для эмиграции. И здесь ей дистанционно помог всё тот же Томас Уиттмор: обладая огромным авторитетом в американских гуманитарных миссиях, он из Константинополя содействовал исходу беженцев и включил Ольгу Алексеевну в заветные списки на эвакуационные суда.
Как гласит красивая семейная легенда, бережно переданная её потомками искусствоведу Ирине Жалниной-Василькиоти, Ольга Алексеевна разыскала мужа в Греции, на самой горе Парнас, где академик живописи жил среди местных пастухов и писал пейзажи. С этого момента они более не разлучались. Ольга Алексеевна фактически взяла на себя функции его блистательного арт-менеджера: организованные ею выставки Николая Химоны в Афинах (под августейшим покровительством принца Николая Элладского) и в Лондоне имели колоссальный успех и восторженно освещались в европейской прессе. Так, в колонке светской хроники лондонская газета Daily Mirror в номере от 11 июня 1924 года отмечала: «Мадам Химона, чей муж проводит выставку картин в галерее «Двадцать один», – очаровательная русская дама».
Трагическим рубежом в её судьбе стал конец июля 1929 года, когда во время творческой поездки по островам Эгейского моря Николай Петрович скоропостижно скончался от малярии на острове Скирос. После этой утраты Ольга Алексеевна посвятила всю оставшуюся жизнь спасению его творческого и мемуарного наследия. В её биографии начался непродолжительный парижский период: она обосновалась в художественном ателье Михаила Латри – внука Ивана Айвазовского, однокашника и близкого приятеля её покойного мужа. Находясь во Франции, она предпринимала отчаянные попытки заявить о мемуарах Химоны на американском книжном рынке. Эта загадочная рукопись до сих пор не обнаружена и остаётся одной из самых интригующих тайн для будущих историков искусства и литературы.
Вернувшись позже в Грецию, Ольга Алексеевна, по свидетельству супруги её родственника – художника Т. Василькиоти, И.Л. Жалниной-Василькиоти, работала одним из первых профессиональных гидов на Акрополе в Афинах, чтобы обеспечить себе средства к существованию. Ей вновь довелось стать свидетельницей исторических катастроф. Мужественная женщина пережила немецкую оккупацию, страшный гуманитарный кризис и голод зимы 1941 года, а на исходе 1944 года оказалась в самом эпицентре ожесточённых уличных боёв в Афинах – новой, теперь уже греческой Гражданской войны.
На склоне лет, опекаемая близкой подругой – баронессой и католической художницей Хелен Рейски фон Дубниц, Ольга Алексеевна уехала в Великобританию. Совместными усилиями автора и потомка рода художника Химоны – москвича Валентина Сергеевича Назарова, удалось точно установить её последний адрес: дом Дианы Герни, преподавательницы легендарной Школы искусств Святого Мартина. В викторианском особняке на Сент-Маркс Кресент, по соседству с британскими кубистами и авангардистами, Ольга Алексеевна доживала свои дни в столь родной для неё художественной атмосфере.
Её земной путь тихо завершился 16 августа 1961 года в Женской больнице Челси. На могильной плите на старинном лондонском кладбище Сент-Панкрас высечена лаконичная, исполненная светлой грусти эпитафия: «Ольга Химона из Афин». И пусть её прах покоится в британской земле, а на камне выбит чужой греческий город – сегодня очищенное от архивных наслоений и вековых мифов её подлинное имя наконец возвращается на родину. Выполненные ею блестящие, полные нервного модернистского ритма переводы Кнута Гамсуна, Анатоля Франса и Габриэле д’Аннунцио продолжают регулярно переиздаваться в современной России, оставаясь лучшим памятником таланту, труду и великому мужеству этой удивительной женщины Серебряного века.
