Денис Горелов
Балабанов заглянул в своё и общенациональное подсознание и встретил там Сухорукова. Порнографа, хапугу, Каина и бытового шовиниста. «Гы, – осклабилось подсознание с лицом Сухорукова. – Нравлюсь?»
Понравилось дико.
«Вот ур-роды!» – повторял русский человек за Виктором Ивановичем при первом знакомстве с Америкой. И повторяет до сих пор.
«Вы мне, гады, ещё за Севастополь (Донецк, Ленинград, Одессу) ответите», – сто раз произнёс русский заделом на будущее – и гады отвечают.
«Киркоров мне не нравится, одно слово – румын», – говорит народ про любого из бывших народно-демократических чурок-сателлитов. А когда ему возражают, что тот болгарин (чех, мадьяр, латыш), искренне удивляется: «Какая разница?» Ведь и правда ж никакой.
«В Москве вся сила!», «В Америке сила!», «В деньгах сила!» – почтительно хорохорится причастившийся силе русский, но после сам себя поправляет взвешенным тоном младшего и лучшего из братьев: «А по-моему, сила в правде», – и немедленно начинает стрелять.
Хоть и отражение Сухорукова с «максимом» в собственном зеркале ему тоже очень нравится.
Занятно, что вся эта бытовая премудрость озвучена была голосом Алексея Полуяна, игравшего у Балабанова в «Грузе 200» совсем уже донное-бездонное русское «я»: мелкого провинциального мента, садиста-насильника-импотента с портретом Гагарина, утверждающего свою гадкую власть над людьми под распев «Песняров» «В Вологде-где-где-где, в Вологде-где». В Полуяне народ себя опознавать не захотел, хоть и чувствовал с ужасом, что это тоже мы, плохой кусок нас: везущих любопытную дурёху Россию через промзоны на поругание под «Плот» Юрия Лозы. «Груз 200» не приняли, зеркало сочли кривым, каким оно и было, всё равно оставаясь зеркалом.
Полуян с досады умер до срока, как и многие балабановские артисты: Бодров, Скрябин, Степанов, Краско, Свинобоева.
Сухоруков не умер и не умрёт никогда, и знает это, и скалится острыми зубами.
Случайно ли, нарочно – Балабанов слил артиста с героем, напихав в домашний альбом «Брата» его ранних, неартистических фотографий: в школе, в пелёнках, в армии. «Витенька мой», – оглаживая фоточки, умилялась мама, а с ней и весь русский народ.
Сухоруков радовался. Служил он, кстати, на атомном полигоне Капустин Яр, ещё сильнее породнившись с теневой и зазеркальной русской силой.
Увольнялся из театра за пьянство – тоже очень по-нашему.
В первой главной роли в «Бакенбардах» играл двойников Пушкина и Маяковского (так и хочется сказать: Пампушкина и Маньяковского, такие получились двойники). Вещал о силе Пушкина, сидя с другом в лопухах со спущенными штанами.
«Мелкий бес», – назвала интервью с ним для «Плейбоя» авторша. «Мелкий балбес», – поправил заголовок редактор Семеляк, который в отличие от неё Сологуба читал. Учитель Передонов там был дрянью, а Сухоруков не был, хоть и всячески притворялся.
Играл всех национальных пугал, на глазах, на памяти одного поколения меняющих знак с абсолютного минуса на осторожный плюс. Психопата и отца солдатам, введшего в русской армии шинели, полковые лазареты, караульные тулупы и пайковое мясо, – Павла Первого («Бедный, бедный Павел»). Всех-всех-всех руководителей спецслужб, кроме Дзержинского: Берию («Желанная»), Бенкендорфа («Сатисфакция»), Малюту Скуратова («Годунов»).
И Гиммлера («Рай»), которого мы не любим и не полюбим никогда.
Регулярно снимали его Говорухин (пятижды), отец и сын Прошкины (четырежды) и опять же Балабанов (семь раз, считая невышедшего «Американца»). Первые и главные авторы сомнительных самоедских времён.
Играл Акакия Акакиевича и Порфирия Петровича – два главных теста на актёрскую состоятельность и даже, чем чёрт не шутит, величие.
Поддержал войну с рассудительностью брата своего по экрану Бодрова-младшего: «Если армия, огромное число подготовленных военными академиями людей, вместе с гражданской властью решила, что нужно это сделать, значит, в этом возникла кровная, жизненная необходимость».
Внесён в проскрипционные списки врага.
Удостоен прижизненного памятника в родном Орехове-Зуеве.
Празднует 75, а отпразднует и 175.
Неимоверным усилием и харизмой заставил полюбить нас чёрненькими, хотя бы самих себя, а чужой любви нам и даром не надо.
Проходили.
