Тенденция, однако!

Очередная букеровская паралимпиада по большому счёту не таила в себе никакой интриги. Аксиома: российские литературные премии достаются отнюдь не писателям, но тенденциям. В. Топоров несколько лет назад писал, что букеровский премиальный список – не сборная страны, а средняя температура по больнице: тут представлены не самые лучшие, а самые типичные. Потому вовсе не важно, кому в итоге достались бы лавровый венец и полтора миллиона: Шарову или Скульской, Бенигсену или Ануфриевой, – любой из названных персонажей лишь выражал тенденцию…

ПОЛУФИНАЛИСТЫ

М. Ануфриева «Карниз» (журнал «Дружба народов», № 3, 2014). Первые два десятка страниц не содержат ровным счётом ничего любопытного: барышня обитает в съёмном клоповнике, слушает Земфиру и активно вздыхает о каком-то Папочке. Ещё через десять страниц выясняется, что Папочка женского пола. На этом сюрпризы бесповоротно кончаются.

М.А. писала про «Карниз» в своём микроблоге: «Дуракам и гомофобам, что, впрочем, одно и то же – видимо, вообще противопоказано». Сразу же договоримся: разного рода «филии» и «фобии» оставим кумушкам обоего пола. А равно и обвинения в аморальности. Ибо прав был Уайльд: нет книг нравственных и безнравственных, есть книги хорошо и плохо написанные. Наш литературный гей-парад откровенно плох – скучнее Петросяна (загляните хоть в Ильянена) и потому никого не совратит с пути истинного. «Карниз» – лишнее тому подтверждение.

Расхожая истина гласит: женщина из ничего может сделать три вещи – салат, причёску и скандал. Добавлю: и прозу. Вялотекущее повествование в три авторских листа – типичное бабье чтиво с привычной для этого жанра фабулой: цепь испытаний на пути к замужеству. Правда, испытания, как на подбор, до оскомины тоскливы: тараканы, добросовестный ребяческий разврат с Папочкой & C^o, офисные дрязги и скоротечный служебный роман. Потому чтение постоянно перемежается скуловоротной зевотой. Как хотите, но «маленькому человеку» необходимо иметь за душой что-то грандиозное. Хотя бы мечту о новой шинели. А без этого он в литературе не жилец. И даже нетрадиционная ориентация не спасает от безликости.

Единственной отрадой здесь служат разного рода несуразицы. Авторесса то перепутает композитора и пирожное («широкая кровать в форме бизе»), то отправит Одиссея за золотым руном. Но такого рода развлечения, к несчастью, редки – унылое бытописание начинает и выигрывает. Весть о замужестве героини воспринимаешь с несказанным облегчением: слава тебе, Господи, наконец-то!

Состав букеровского ареопага постоянно обновляется. Неизменной остаётся задорная традиция детсадовской фронды: назло маме уши отморожу. Скажем, в 2005-м букероносцем стал Гуцко – исключительно в отместку тогдашнему председателю жюри Аксёнову: тот слишком активно протежировал Найману. Полагаю, что «Карниз» оказался в премиальном лонг-листе в силу той же самой логики. Уж коли есть у нас статья 6.21 КоАП РФ, надо явить миру благородную толерантность по отношению к меньшинствам.

Кто б ещё о читателе так забо­тился.

В. Бенигсен «Чакра Фролова» (М., «Эксмо», 2013). В руках легендарного царя Мидаса всё превращалось в золото. В руках Всеволода Бенигсена всё превращается в соц-арт. Практически любой сюжет у В.Б. выруливает к слегка беллетризованной публицистике перестроечных стандартов: про дебиловатого Ленина или совсем уж дегенеративного Сталина. Литературы такого рода в горбачёвскую эпоху было пруд пруди, а потом в одночасье не стало. Оно и понятно: Вой­нович верхом на «Чонкине» въехал в такую гомерическую пошлость, что всем стало ясно – дальше ехать некуда. Бенигсен шлагбаума не заметил. Или предпочёл не заметить.

Необходимый культурологический экскурс: соц-арт был отрыжкой интеллигенции, которую до оскомины перекормили социалистическим реализмом. Едва лишь соцреалистическое искусство перекочевало в разряд антиквариата, соц-арт немного поупрямился для приличия и также испустил дух. Однако стойкий Бенигсен и по сей день воюет с призраками советских идеологем.

Все свои новорождённые книги В.Б. находил в чужой капусте. «Пзхфчщ!» вырос из тыняновского «Киже», «ГенАцид» – из «Центрально-Ермолаевской войны» Пьецуха. «Чакру Фролова» В.Б. подобрал на грядках… впрочем, первоисточник без труда опознаете сами:

«Настойка была крепкой, вонючей и горькой. Никитин поморщился, но выпил.

– На чём это она? – прохрипел он, чувствуя, как жидкость благодатным теплом разливается по венам.

– На говне коровьем, – спокойно ответил Тимофей».

Классический перформанс: нарядился Бенигсен Войновичем… Фабула тоже почти чонкинская: киногруппа выезжает в Западную Белоруссию снимать агитку про образцово-показательный колхоз. И аккурат 21 июня 1941 года. Минуя спойлеры, скажу, что автор и на сей раз не вышел за рамки жанровых стереотипов. Шаг влево, шаг вправо – побег. Потому красные командиры отдают неизменно тупые приказы. Евреи-партизаны продают друг другу трофейные боеприпасы. Уголовники качают права и ботают по фене. Оккупанты держатся большей частью деликатно и предупредительно. Русские аборигены (в Пинских-то болотах? ну-ну…) флегматично взирают на происходящее и пьют до одури – немцам, чтоб повесить мужика за провинность, приходится два дня дожидаться, пока тот протрезвеет… Словом, полный комплект бородатых анекдотов. Смешно. До слёз.

С вашего разрешения – ещё один культурологический экскурс. Соц-арт, по определению теоретиков, отрицает любой диктат, в том числе диктат этических и эстетических конвенций. Видимо, по этой самой причине сочинителя то и дело заносит в black comedy самого скверного свойства:

«Старшему ефрейтору Венцелю топором отрубили обе ступни и под угрозой смерти заставили бежать… У другого убитого рядового (имя неизвестно) ножом отрезали гениталии, которые, предварительно изваляв в конском навозе, вручили рядовому Дорицу, требуя от того съесть это. Дорица вырвало, едва он попытался откусить кусок, в связи с чем он был немедленно зарублен топором и брошен на съедение свиньям».

Чаплинские потасовки сельских библиофилов в «ГенАциде», возможно, и были комичны. Но подобные пассажи в духе незабвенных садю­шек – к одиннадцати туз. Есть зоны, наглухо закрытые для стёба. Впрочем, у букеровского жюри на сей счёт явно другое мнение…

ФИНАЛИСТЫ

Е. Скульская «Мраморный лебедь» (журнал «Звезда», № 5, 2014). Со времён Дейла Карнеги известно: охотнее всего человек говорит о самом себе. Оттого японский жанр эгобеллетристики (на языке оригинала «ватакуси сёсэцу») приживается на любой почве. Ничего не имею против литературного автопортрета как такового. Пиши на здоровье, коли есть о чём, – тогда, Бог даст, получится «Жизнь идиота». А коли не о чем – не взыщи, выйдет более или менее отточенная банальность. Скорее всего – менее отточенная. Потому как весь запас отточенных банальностей исчерпал русский первопроходец жанра Довлатов.

Тем не менее у ефрейтора Довлатова, под стать лейтенанту Шмидту, обнаружилась масса самозваных детей: Аствацатуров, Малатов, Непогодин, Рубанов, а нынче и примкнувшая к ним Скульская.

Хорошая эгобеллетристика держится либо на недюжинном таланте (как у Акутагавы), либо на экстремальном опыте (как у Гиляровского или Лимонова). А что делать, коли автор – не Бог, не царь и не герой? Остаётся прислушаться к Веллеру: «Сами по себе вы никому не интересны, успокойтесь… Ваша собственная жизнь со всеми её подробностями никого не волнует. Не подражайте «большим людям» – масштаб ваших личностей разный».

Елена Скульская добрым советом пренебрегла. Результатом стала нудная исповедь, выслушивать которую можно лишь по долгу службы – духовнику или психотерапевту:

«На ужин была каша, её вид всегда вызывал у меня недомогание своей слизью и пережёванностью».

«Мама, торжествуя, смотрела на отца. За два дня до этого она меня первый и последний раз в жизни ударила – деревянной вешалкой от пальто. И на следующий день меня первый и последний раз в жизни ударил отец».

Попутно читатель узнаёт массу любопытного: в детстве соседская девочка посадила героине за пазуху жука, у мамы было крепдешиновое платье с полотняными подмышниками, а папа чуть-чуть не получил Сталинскую премию. Ну очень увлекательная проза, оторваться невозможно. В особенности – от семейных скандалов. Половину «Лебедя» Е.С. посвятила мелкому тиранству матери и старшей сестры. И тщательно запротоколировала все детские обиды полувековой давности:

«Мама внушала мне с детства, что я некрасива, собственно говоря, уродлива. У меня припухшая нижняя губа, оттопыренная в обиде, я не хочу заплетать косы, я высокомерна, зла, улыбаюсь, как улыбались фашисты, глядя на чужую беду».

Зачем тащить на всеобщее обозрение свои застарелые комплексы? Наиболее правдоподобная версия: в расчёте на успех, подобный успеху санаевского «Плинтуса». Но у Санаева был надёжный тыл – два народных артиста СССР и заслуженная артистка РСФСР. Они в первую очередь и были интересны читателю. А несостоявшийся лауреат Сталинской премии – ей-богу, не самый лучший аттрактант.

Для полноты картины – два слова о стилистике. Украшением тексту служат вымученные, мертворождённые тропы: «дрова в камине подняли красные обезьяньи задницы», «сквозь валежник прядей, из-под чёлки, выкарабкался коричневый глаз, огромный, как медвежонок». Полтора века назад Владимир Соловьёв издевался над такими изысками: «Ослы терпенья и слоны раздумья…» Как выяснилось, зря старался.

Достоевскому приписывают фразу: «Труднее всего выразить посредственность». Если классик прав, то Скульской удалось немыслимое. Вот этого достоинства у неё при всём желании не отнять.

В. Ремизов «Воля вольная» (Хабаровск, «Гранд Экспресс», 2014). Первое, что здесь бросается в глаза, – выморочный, изломанный, юродствующий язык, какой обожали советские почвенники: наполовину из диалектизмов, наполовину из подражаний диалектизмам. Страницы романа пестрят лошалыми аргызами, ястыками, бирканами, путиками и гадыками. Пейзажи утыканы «кривовастыми лиственницами». У героев «крюковастые руки», «бычачьи кулаки» (бык с кулаками?!) и «мохнатые взгляды». А усядется такой типаж за стол да «набулькотит стакан гамызы», поневоле вспомнишь, как инда взопрели озимые. И потянет рецензировать «Волю вольную» в худших традициях ушедшей эпохи: прозаик воспевает суровую, неброскую красоту Севера, мужество его жителей, клеймит корысть, трусость и предательство; стиль книги чист и светел, речь колоритных персонажей образна и сочна, природа выписана щедрыми, широкими мазками; автор не боится остросоциальной проблематики, проводит чёткую границу между добром и злом…

Последнего Ремизову не занимать. Между чёрным и белым у него лежит девственная контрольно-следовая полоса. И герои вполне плоские, без всяких достоевских амбиваленций. Прочли фамилию – считайте, досье у вас в кармане: подполковник милиции Тихий, майор Гнидюк, капитан Семихватский…

Правда, с жанровыми дефинициями несколько сложнее. Сельским бытом читателя не проймёшь: Абрамов да Белов со товарищи вычерпали тему до дна. А однообразную, из кривовастых лиственниц, таёжную экзотику вскоре вообще перестаёшь замечать. Потому В.Р. приспособил к телеге деревенского романа акселератор от триллера. Ни к чему, кроме сюжетных прорех, модернизация не привела. Беглого браконьера ловят два отряда омоновцев, московский и костромской, – а почему не вся дивизия Дзержинского? Бывший оперный певец, а ныне поселковый бич, некогда ушёл из театра добровольцем в спецназ – Риголетто в краповом берёте, охотно верю…

Впрочем, почти детективная фабула с погонями и голливудским взрывом в финале – лишь предлог для глубокомысленных мужицких бесед «за жисть», сплошь из раскавыченной публицистики. Ток-шоу занимает добрую треть текста: «Не нужны крепкие мужики нашей власти… Китайцы здесь будут скоро. Пока мы со своими глупостями цацкаемся, лёжа на печке, они придут».

Но чтобы до этих истин доискаться, не надо в преисподнюю спускаться. Стоит ли ради двух-трёх банальностей преодолевать 400 страниц романа, перегруженного ненужными сюжетными ответвлениями, бесполезными портретами и неработающими деталями, – право, не знаю…

ПОБЕДИТЕЛЬ

В. Шаров «Возвращение в Египет» (М., «АСТ», 2013). Знаете ли вы, что нам нужно для процветания? Наверняка нет. Не беда, Владимир Шаров знает: закончить второй том «Мёртвых душ» и написать третий, – тогда и наступит на земли мир, а во человецех благоволение. Какой реприманд неожиданный! – но букеровскому жюри явно пришёлся по душе: а подать сюда Шарова!

«Возвращение в Египет» принадлежит к интеллектуальной прозе, а стало быть – налицо очередной триумф литературного аутизма. У книг такого рода одна сверхзадача – презентация авторского кругозора, а до читателя дела никому нет. Что, сама того не желая, подтвердила Н. Курчатова: «Роман Шарова требует медленного, почти медитативного чтения». Всё понятно: входящие, оставьте упованья…

Обязан предварить публику: чтение Шарова способно произвести в голове самый анафемский ералаш, даже и до мигрени. Я чувствовал голову свою насквозь продолблённою. Видно, сочинителю лестно было выказать, что он может заумствоваться тонкой деликатностью. Вышла из того одна учёность – да такая, что нашему брату и приступа нет! Натащено тут на сорок телег разного книжного сору: суровый Дант, Моисей, старообрядцы и гернгутеры, Герцен и Бакунин, – и все столпливаются, будто мухи на меду, и жужжат то враздробь, то густою кучею…

Формально «Возвращение в Египет» рассказывает о потомках Гоголя. Однако не обольщайтесь: людей здесь днём с огнём не сыскать. Главные герои романа – цитаты, аллюзии и многопудовые культурологические умствования сродни философским интоксикациям шизофреников:

«Хлестаков, Чичиков – всё есть нос майора Ковалёва, который в разном обличье бегал и бегал по России, даже пытался удрать за границу».

Куда метнул! Какого туману напустил! Но что страннее всего – как возможно брать такие сюжеты. Во-первых, пользы от них никакой – ни отечеству, ни читателю. Во-вторых… а и во вторых никакой нет пользы.

Нет, кроме шуток: каким таким духовным опытом могут обогатить читателя метаморфозы беглого носа? Шаров, дай ответ! Не даёт ответа. Ибо пустился в самые отдалённые отвлечённости:

«Что история, что наша собственная жизнь – всё построено на палиндромах. Христос с Антихристом, Святая Земля и Египет, добро и зло – разницы нет; читай хоть справа налево, хоть слева направо – всё едино».

Доведём эту мысль до логического конца и получим искомое: «Возвращение в Египет» есть палиндром к литературе, беллетристика, вывернутая наизнанку. Словесности такого рода самое место в каких-нибудь «Учёных записках» урюпинского пединститута – на провинциальных кафедрах филологии игру в бисер ещё числят добродетелью.

Других достоинств у «Возвращения» нет. Изъясняется сочинитель косноязычно, будто доставши в нос насморку, и слова поставлены этаким чёртом, что выходит в сильнейшей мере моветон:

«Когда старцы убедились, что над бесами одержана решительная виктория и Спаситель прочно утвердился в чичиковской душе, они благословили его принять иноческий постриг», – кого благословили, неужели Спасителя?

Самое прискорбное, что дальнейшее известно наперёд. Ибо каждого букероносца рано или поздно настигает коллективное прозрение: сосульку, тряпку приняли за важного человека! Скучно на этом свете, господа. Кто улетучит с души моей сей тяжёлый громозд? Эх, канальство!

ЭПИ(НЕКРО)ЛОГ

После невнятного и претенциозного Иличевского, после бурлескных Колядиной и Елизарова «Русский Букер» можно воспринимать именно как тенденцию, не более. Вождь мирового пролетариата в своё время писал: «Может быть, это жестоко, но «чем хуже – тем лучше» – это лозунг момента». Букеровское жюри из года в год реализует названный принцип с бессмысленной жестокостью по отношению к читателю. Вивисекция эта, как и всё на свете, рано или поздно закончится. Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придётся – ни мне, ни тебе…