Олег Нехаев
Два лета, осень и зиму снимал фильм об ангарцах, потомках сибирских первопроходцев. Для этого несколько раз прилетал в маленькую деревушку Яркино на притоке Ангары. И только на третий год почувствовал там к себе свойское отношение. Ледок недоверия растаял в летнее пекло, когда за околицей меня остановил местный глава Гена Кулаков и сказал: «Ты на ту горку, паря, не хаживай. Змеиным местом у нас её зовут. Наши там не бывают». Недовольно спрашиваю: «А что же раньше молчали?» И слышу в ответ: «Я же тебе говорю – нашим там делать нечего!»
Как только яркинцы перестали относиться ко мне как к чужаку, работать стало легче. За своими делами они меня как бы уже и не замечали, и не сторонились. И даже обращение «паря» звучало уважительно. Потому что к этому времени мне стали понятны многие особенности ангарского говора, этого старорусского наречия, обосновавшегося здесь ещё в петровские, а потом и в пушкинские времена.
…Так уж сложилось, но «мои» ангарцы вообще не познали крепостного права и никогда не жили при дворянах и помещиках. Их даже в рекруты при царе не брали, потому что они соприкасались с сосланными сюда бунтарями и прочим неблагонадёжным людом. И при этом в их глухомани издавна была демократия. Главу избирали на сходах голосованием. В хозяйстве всем обеспечивали себя сами. И лаптей здешняя Россия не знала. Жили в другом достатке.
И женщина-ангарка здесь не была притесняемой в правах. Могла и в семье быть главной. Никого не удивляло, что она становилась удачливой рыбачкой или охотницей. Вот такая сложилась здесь удивительная историческая ангарская общность с работящим народом и своенравной вольностью.
С этой особенностью мне пришлось столкнуться в самый первый приезд, ещё в брежневско-коммунистические времена. Прилетел вечером в старинную Кежму. Спустился от аэропорта к реке. Спрашиваю стоящую на угоре бабушку в плюшевом пальтишке:
– Где здесь у вас райком партии или райисполком?
Та, взмахнув клюкой, резко отчекрыжила:
– Опоздал. Все шаткомы уже закрыты!
– Какие такие шаткомы?!
– А те, которы штаны просиживают целыми днями!
Так я узнал, что всевозможные советские исполкомы, парткомы, профкомы, райкомы здесь открыто именовали «шаткомами». Слово одно, но с каким смыслом! Всё в себя вобрало: и обычную шаткость, и дурную силушку медведя-шатуна. Наверное, Владимир Даль обрадовался бы такому народному обогащению русского языка. Кстати, его словарь долго-долго не имел продолжения. Все остальные наши подобные словари служили тогда не истине, а власти. Почти целый век учёные старательно пытались загнать язык в идеологическо-нормативное стойло. Слова, подобные «шаткому», не признавались и напрочь отсекались. И это было равносильно затаптыванию родников с ключевой водой.
И в это же время многие из моих «дремучих» стариков-ангарцев, а среди них были и совсем неграмотные, содержали свою речь в поразительной чистоте. Только через много лет я понял, в чём был секрет такой их скрупулёзной отборчивости. Вывод прост: когда у человека есть достоинство, он говорит на языке совести. И речь наша лучше всего правдой выправляется и ещё… самоиронией.
Дед Василий Сизых, прочитав в газетке о том, что в городе гидростроителей Кодинске прошли игры КВН, спросил меня:
– А из Кежмы («зона будущего затопления». – О.Н.) никого не было, знашь пошто? – И, не дожидаясь ответа, сам же и продолжил: – Команда некомплектная получается. Все находчивые давным-давно уехали. Остались только весёлые.
– Вы – из весёлых, выходит?!
– Не-е-т. Я из другой лиги. Из чалых да драных.
С юмором у ангарцев всегда был полный порядок. Могли с лёгкостью и над собой посмеяться…
Вот пример, как однажды дедушка Кузьма Выпоротков попал в историю. Пришёл он в кежемский магазин «на горке». Смотрит, а там народу собралось много, все что-то страстно обсуждают. Не стерпел дед Кузьма, поинтересовался:
– Дак, ребяты, вы про чё тут разговариваете?
– Ой, дедушка, по радиву сообщили, что американские космонавты на Луне высадилися.
Дед Кузьма призадумался и с непререкаемым видом подверг сомнению этот факт:
– Ох, змея, они как там высадиться-та смогли! Месяц-то на ущербе! Как не оборвящились? Не верьте, бабы, брешут они! Сами на улку выйдите да и гляньте на небо!
Дед Кузьма тогда на несколько десятилетий вперёд опростоволосился. Кстати, появилась у меня ангарская приметочка и на это слово. Мы его привыкли употреблять в значении попасть впросак, допустить промашку. А в некоторых приангарских деревнях оно до сих пор употребляется в изначальном старорусском смысле. Там замужних женщин вы никогда не увидите без платка на голове. Ни в доме, ни на подворье. Нарушительницу этой нормы тут же назовут бесстыжей и распутной. Поэтому слово «опростоволоситься» там нужно употреблять с осторожностью. За подобное высказывание о какой-нибудь красавице могут и тумаков надавать.
Оконфузиться со старожилами-ангарцами можно запросто. В их колоритном говоре очень много удивительных слов, отсутствующих в нашем нивелированном лексиконе. Например, «рукотёрник» – полотенце, «зердело» – зеркало, «магель» – утюг, «задергушка» – оконная занавеска, «мигушка» – керосиновая лампа, «хмелило» – водка, «ушкан» – заяц, а вот «жаба» – это голод.
Некоторые гости потом сильно жалели, что общение шло без переводчика, и они не смогли оценить всего многообразия и потайного смысла удивительного ангарского говора. Особенно, когда истинное значение сказанного в их адрес узнавалось впоследствии.
С ангарцами нужно держать ухо востро. К приезжим они долго приглядываются. И не каждому открываются. Могут и подшутить. И не всегда по-доброму. Это тоже ангарская черта. А иногда случаются языковые кульбиты без всякого умысла.
Как-то с московскими художниками поехал «на натуру» к мысу Поп. Один из них решил поплавать на лодке. С гонором спросил у стоявшего на берегу деда: «Можно?» «Можно, – отвечает. – Но смотри, вот та – шибко бегуча!» Художник Николай её и взял как самую быструю. Залихватски отплыл от берега и стал… тонуть. Только ведь дед честно предупредил о её шибкой дырявости. «Бегуча» лодка потому, что в ней вода из всех щелей бежит…
Когда на Ангаре Богучанскую электростанцию начали строить, тут уж все ангарские средства оказались бессильны. Настоящая погибель для местного уклада пришла. Почти все деревни оказались на дне будущего моря. Чтобы вырубить лес, пригнали несколько тысяч осуждённых. Уголовники запросто расхаживали по улицам.
Побежал народ с Ангары вместе со своим реликтовым старорусским наречием. А власть стала разговаривать с ангарцами на новом советско-казённом языке. Им говорили: вы теперь живёте «в зоне затопления», «в зоне лесосводки», «в зоне переселения»… Зоной стали называть их родину. И называют так до сих пор. Потому что Богучанскую ГЭС всё же достроили через четыре десятилетия. Но ещё раньше на это действо чутко среагировал народный язык.
Ангарцев ещё в семидесятых годах категорично предупредили, что новое строительство в деревнях запрещено в связи с будущим затоплением. Вот тогда и достали они из сундуков старенькое словечко «изнахратили». Вновь оно вошло в активный обиход: изнахратили Ангару, изнахратили народ, изнахратили жизнь… Красноярские диалектологи в одной из своих научных работ об ангарском говоре сделали к нему примечательную пометочку: «Экспрессивное, указывает на специфические условия употребления слова, с трудом поддающееся однозначной формулировке». А надо бы написать по-простому, о том, что оно указывает на полное уничтожение исконного.
Так и не выработалось у нас до сих пор бережного отношения к языковому богатству как к высшей культурной ценности. Так мы и продолжаем до сих пор чуть ли не каждодневно разменивать наше национальное языковое достояние. В последнее время совсем уже растрачиваем его на дешёвую иностранную мелочовку, что свидетельствует о нравственной девальвации.
Вспомнилось, как возле Кирсантьево, на таёжной реке Тасеевой, сибирские старожилы, послушав разговор приплывших молодых туристов-москвичей, приняли их за иностранцев. Свои своих не поняли и не признали.
В Библии есть одно очень важное утверждение, на которое редко кто обращает внимание. Оно о самом главном. О том, что «смерть и жизнь – во власти языка, и любящие его вкусят от плодов его». Любящие…
Кстати, древние русичи в понятие языка вкладывали сразу очень многообразное определение: и народа, и племени, и земли, и даже того, «что прежде ума глаголет». Так что в языке нашем всю суть народную рассмотреть можно. Универсальное средство. Как говорили раньше на Ангаре: язык – настоящий пригодник, ключ для открывания любых замков.