Товарищ граф

Елена Сазанович,

писатель, драматург, сценарист

«Мы за баррикадами боремся за наше и мировое право – раз и навсегда покончить с эксплуатацией человека человеком!..» Как же хорошо! Последнее слово. Последняя электричка из Барвихи в Москву. Последний глоток кофе в кофейнике. Последние крошки табака в трубке. Последние звёзды июньской ночи. Как же не любил он работать по ночам. По ночам нужно спать. Но именно сегодня захотелось не выспаться. И закончить роман. И встретить рассвет… Ведь впереди целый день! Солнечный, сочный, цветной! Как это много! Его воля – он бы каждое число на календаре выделил красным… Неистовый жизнелюбец. Земляк – так назвал его Горький. Не потому, что они – из одних мест. А потому что так щедро, так по-русски он был влюблён в землю. И твёрдо стоял на земле. Вглядываясь восторженно, по-детски в небо… Кстати, неплохо бы завтра повозиться на земле. Что-то полить. Что-то посадить… Он обожал цветоводство. А планов впереди сколько! И Пётр Первый торопится в продолжение трилогии. И Иван Грозный грозится – просится в новый роман… Алексей Николаевич Толстой. Который в отличие от своих дальних и тоже знаменитых родственников, он всё больше становился товарищем Толстым. А не графом.

Страстный непоседа, он любил колесить по Советской стране. Неподражаемый рассказчик, часто встречался с советскими людьми. И всегда был в центре внимания. Потому что – «свой в доску». Его встречали овациями. А он с воодушевлением рассказывал о гигантских совхозах в Сальских степях, о подвигах водолазов при подъёме ледокола «Садко» и многом, многом другом… Его «Хождение по мукам» началось более двадцати лет назад. «Я представляю из себя натуральный тип русского эмигранта, то есть человека, проделавшего весь скорбный путь хождения по мукам…» Как хорошо, что он сбежал от белоэмигрантской своры!..Когда он взялся в Берлине редактировать литературное приложение к газете «Накануне», где печатались молодые советские авторы. Эмиграция тут же прислала ему письмо с обещанием проломить голову, если он вернётся Париж. А он взял и вернулся. Спустя 10 лет, на международный конгресс писателей-антифашистов. И призвал коллег создавать образ Большого человека. Гуманиста. Рождённого Революцией… Эмиграция онемела. Кто-то от восхищения. Кто-то от жгучей злобы и желания всё-таки проломить ему череп.

Толстой отошёл от конторки. Он всегда работал стоя. Сегодня он поставил точку в «Хождении по мукам». И артистично прочитал вслух последний абзац – красивым, поставленным голосом. Он любил на слух ощущать свои строки. И на слух править их. Как любил и играть в своих персонажей. Ух! Наконец-то он с ними справился. Главные герои захотели остаться в живых. Ну, и хорошо. Да и он сам не любил плохих финалов. «Мир будет нами перестраиваться для добра…» В конце Толстой поставил дату – 22 июня 1941 года. Всё. Можно и отдохнуть… Толстой спал, когда по радио сообщили – война. Отдохнуть не пришлось. Пётр Первый и Иван Грозный остались в стороне. Родина в опасности!

Ещё два года назад красный граф в газете «Правда» опубликовал статью со заголовком, ставшим позже знаменитым лозунгом, – «За Родину! За Сталина!» В 1941-м этот толстовский призыв закричал по-новому. С ним шли в бой. И погибали. За Советы и Советскую власть. «Фашистам на нашей земле делать нечего. Убьём!..» За короткий срок – как оружейным залпом – он написал более 20 пламенных статей. «Зверями вас назвать нельзя… Не убивают для наслаждения убийством… Нельзя вас назвать и сумасшедшими, – вы совершаете зверства обдуманно и планомерно…» Именно эта «обдуманность и планомерность», которую первым обозначил Толстой, ляжет в основу обвинительного трибунала в Нюрнберге. Хотя писатель так и не дожил до этого дня расплаты… Сила слова Толстого была настолько сильна, что однажды не выдержал даже Геббельс. И обвинил писателя, что тот «бессовестно лжет» и пишет «окровавленным пером». Ответ красного графа не заставил долго ждать: «Заявляю на весь мир… отряды фашистов совершают столь непостижимые уму зверства, что прав Геббельс – чернила наливаются кровью, и, будь у меня угрюмая фантазия самого дьявола, мне не придумать подобных пиршеств пыток, смертных воплей, мук, жадных истязаний и убийств, какие стали повседневным явление в областях Украины, Белоруссии и Великороссии, куда вторглись фашистско-германские орды…»

С самого начала Великой Отечественной Толстой рвался на фронт. В свои неполные 60. Со своим мировым именем. Он не хотел быть созерцателем, он должен снова жить и быть! Там! Конечно, никто его на фронт не отправил. Он негодовал. Уму непостижимо! Да вы что! Смеётесь! Да он ещё в Первую мировую военным спецкором исколесил столько фронтовых дорог. Часто пешком, часто ползком, по уши в грязи. Галиция, Карпаты, Кавказ. А в 30-е одна Испания чего стоит! Когда под обстрелами в окопах, в пятидесяти метрах от фашистов. В траншеях под Мадридом. И среди партизан… Кто громче всех кричал: «Но пасаран!»… Никакие аргументы не убеждали. Но это был прежний Алексей Толстой. И не меньше. Академик, депутат, общественный деятель и просто великий писатель. Секретарь ЦК партии Щербаков категорично приказал: «Ни в коем случае! Беречь Толстого!»… Но своё место в борьбе с фашизмом писатель держал твёрдо. Его голос звучал всё громче. Всё вдохновеннее. И пламенней.

Всё же, несмотря на все запреты, ему удавалось прорываться на фронт. В июне 43-го он вылетел на Северный Кавказ по делам Чрезвычайной госкомиссии по расследованию немецко–фашистских злодеяний. Побывал в боевых частях. Разговаривал с партизанами, солдатами, офицерами. Также он не раз встречался с лётчиками, базировавшимися под Москвой. Его поездки в действующую армию были регулярными. Да и свою Сталинскую премию за «Хождение по мукам» он передал на постройку танка, который попросил назвать «Грозным». Он лично присутствовал при вручении танка экипажу – ещё совсем молоденьким паренькам. Которые не вернуться с той войны… Ох, как Толстой мечтал с ними помчаться на «Грозном»! Когда он, немолодой и неуклюжий, ловко взобрался в танк и сел на место командира машины: «За Родину, За Сталина!»… «Низкий вам поклон, солдаты Красной Армии!..»

Во многих полках Толстого зачисляли почётным гвардейцем «с высылкой красноармейской книжки и гвардейского значка». Ему посвящали «счета» уничтоженных фашистов и военной техники. От его имени стреляли по врагу «Катюши»… Для него война была больше, чем война. Ведь чтобы всю войну работать в Чрезвычайной госкомиссии по установлению злодеяний фашистов и их пособников, лично участвовать в судах над ними, присутствовать при эксгумации жертв, расследовать каждое не поддающиеся разуму преступление, нужно много сердец. Два, десять, сотня. Чтобы выжило хоть одно. Собранные комиссией и самим писателем доказательства чудовищных злодеяний нацистов легли в основу Нюрнбергского трибунала. До которого он, увы, не дожил. Он тоже с войны не вернулся. У него было одно сердце. И он отдал его Победе.

«Птичка польку танцевала на лужайке в ранний час…» С днём рождения, дорогой Алексей Николаевич!.. Как он любил гостей, шумные застолья, праздники. Его воля – он бы каждый день праздновал! Ведь совсем скоро закончится проклятая война. Проклятый фашизм побеждён! И скоро любимый праздник – 23 февраля! И он снова будет праздновать! Перед глазами мелькали Буратино, Мальвина, Пьеро. Золотой ключик уже давно найден, давно открыта дверца коморки в светлое будущее. В рай. Где всех ожидало всемирное счастье. Карабасы, Алисы, Базилио давно остались по другую сторону. В аду. Навсегда ли?.. Но уже ртом идёт кровь. Только бы никто не увидел. Только бы… Праздники портить преступно. «Нос налево, хвост направо – Это полька «Карабас»…»

Алексей Николаевич Толстой умер 23 февраля 1945-го. На его похоронах на Новодевичьем раздавался звон колоколов. И играл гимн СССР. И был салют. Но он уже ничего не слышал. Он не узнает, что через 40 лет снова наглухо захлопнется дверца в светлое будущее. Золотой ключик подло продан. Советские люди изгнаны из рая. А Карабас Барабас с лисой Алисой и котом Базилио снова правят бал с «угрюмой фантазией дьявола». Колокола замолчали. Навсегда ли? «Птичка польку танцевала, Потому что – весела. Нос налево, хвост направо – Вот так полечка была…»

«Сидим на великих просторах и – нищие…»
Алексей Толстой