Денис Горелов
Конкин был прощальным сполохом советского мифа с креном в неогуманизм и всё хорошее против всего плохого. Великие авторы 20‑х (и примкнувшие к ним позже Вайнеры) вывели породу разночинных крепышей, окрылённых поэзией народной воли и совершивших грандиозный тектонический переворот века. Но к 70‑м идея заглохла, и верить в неё могли уже только тонконогие книжные идеалисты, заслужившие в войсках необидную, но точную кличку Мультфильм. Таким вот пламенным Мультфильмом и был Конкин – лишь в его наивных устах эгалитарные речи не звучали бесстыжей профанацией. Но если выбор его на роль неокоммунистического святого Павла Корчагина хоть как-то соответствовал оригиналу, дальнейшие ранимые поручики и застенчивые лейтенанты вызывали уже одну сплошную неловкость. С врождённой интеллигентской робостью и дружеским заискиванием не годился он ни на окопников Первой мировой («Марина»), ни на беспородных жиганов («Побег из дворца»), ни на гуманистов армейской разведки, на счету которых жмуров было всяко побольше, чем у скорого на расправу Жеглова. «Карп, у него же десять классов на лбу написано», – говорила бандитская атаманша, и все соглашались: верно твоя хозяйка гутарит. Воспитанный комсомолом «юноша бледный со взором горящим» фатально расходился с образами беспородных атлантов раннего социализма.
Постановщик шестисерийной телеверсии «Как закалялась сталь» Мащенко когда-то первым заговорил о большевизме как о еретической ветви христианства: в фильме «Комиссары» о школе красных спецов в стенах бывшего храма. Новая версия начиналась пыткой огнём ради отречения от веры – сон Корчагина впрямую рифмовал красную библию с Писанием. И хотя подвиг с узкоколейкой занимал пропорционально меньше места, чем в первопостановке Алова с Наумовым (они же писали и сценарий для Мащенко), зрительным образом сериала остался мокрый до нитки Конкин в по-эльгрековски удлиняющей лицо будённовке.
Дальнейшая сакрализация красных мямликов боком вышла уже в «Марине». Борис Лавренёв писал об ухаре-подпоручике, выслужившем на фронте чин, два Георгия и дразнилку «медведюшка» после сытной госпитальной лёжки. Со смуглой рыбачкой сошёлся он уже в отпуске на кургане, а после показным сожительством фраппировал тыловое сообщество. Проза была полна барочных завитушек о медвяных травах и солнечных бликах прибоя, которыми в равной мере грешили в то время Горький, Катаев и Паустовский, – и одна лишь эта избыточная красивость слегка примиряла с Конкиным в главной роли, вообразить которого Георгиевским кавалером и секс-бандитом было решительно невозможно.
А тут и литому Станиславу Говорухину понадобился выразитель неблизких ему гуманистических идей – твёрдый, но слабый, заведомо уступающий взрывной харизме Высоцкого. На роль пробовались Бортник и Филатов, но тем с орденами и нашивками тяжёлых ранений вполне было по силам переорать Жеглова. Говорухину равная свара не требовалась, он всем сердцем был на жегловской стороне, и комсомольский фальцет Конкина с умыслом проигрывал высоцкой злой хрипотце. Это опять был спор правоохранительного ангела с разыскным бесом – вечный для юстиции и потому западающий в народную память на крутых поворотах национального правосознания.
Писанная в Писании и Моральном кодексе коммунизма правда тогда подвергалась немалому испытанию – и отстаивал её слабый и сильный, худосочный и, безусловно, положительный комсомолец Конкин. Честный слабак при сильном прагматике стал его маской: был он Аркадием в «Отцах и детях», Суслиным в «Аты-баты, шли солдаты» и Адуевым в «Обыкновенной истории». И всегда рядом был осаживающий юную прыть чёрный человек: Жеглов, Жухрай, Базаров и Святкин (стихийным образом герой Конкина всегда оказывался в более светлых одеждах, оттенявших чёрные сюртуки, бушлаты и регланы старших товарищей).
Зато девки все были его: и Марина, и Варя Синичкина, и большевичка Рита Устинович, и санинструктор Кима Вилленстович. В лучшей на сегодня экранизации «Отцов и детей» Вячеслава Никифорова реформистский пыл Конкина – Аркадия налетел на циничную браваду Базарова, который посмеялся над позой приятеля, да и подрезал у него ту самую Вареньку: Наталья Данилова в «Месте встречи…» была очаровательным младшим сержантом, а три года спустя уже играла Одинцову, что предпочла Аркадию Базарова, а не досталась в итоге никому. Аркадий (лучшая конкинская роль) пыжился, сбивался с речи, неловко прятал ноги под стул, а после порвал с прогрессизмом и утешился с одинцовской младшей сестрой.
Режиссёры 80‑х над пышной фразой уже посмеивались – и Конкин затух до тех пор, пока красный ренессанс не востребовал заново его горячности. Народ с дистанции стал откровенно жалеть об утраченном социализме, и виртуоз кастинга Владимир Щегольков пригласил отставного якобинца на роль М.А. Суслова в «Дорогой Вилли». Твердокаменная идейность вечного секретаря сделала его полюсом холода назревающей разрядки, дав Конкину сказочную возможность «отзеркалить» свой пролетарский гуманизм 70‑х.
Таких, как он, звали на зоне фитилями – за худобу и выгорание, но в гадкой кликухе и пламя читалось, и темперамент взрывной.
В худые времена такие недолго живут – но при первых признаках смягчения нравов к ним прислушиваются.
И народ уважает за слабогрудую бескомпромиссность.
«С виду он худой и дохлый – но зато характер твёрд».
