Товарищ Серго

Беседу вёл Арсений Замостьянов

Григорий Константинович Орджоникидзе – всем известный товарищ Серго – из тех политиков, судьбы и опыт которых неразрывно связаны с историей России. Его биография уникальна, а слава связана с масштабом сделанного. До революции – классический нелегал, во время Гражданской войны – боевой комиссар, в годы индустриализации – цепкий управленец. Профессиональный революционер с годами стал настоящим эффективным руководителем, если использовать современную терминологию. Да ещё каким эффективным! Его любили и академики, и рабочие, он дал путёвку в жизнь будущим наркомам, легендарным директорам и знаменитым конструкторам. Труды и дни Орджоникидзе напрямую связаны со строительством промышленных гигантов. Под его руководством первое поколение советских управленцев, инженеров и рабочих дало импульс процессам, превратившим аграрную страну в индустриальную. Накануне 140‑летнего юбилея товарища Серго мы побеседовали с его внуком – дипломатом Сергеем Александровичем Орджоникидзе, который на стыке девяностых и двухтысячных годов был заместителем министра иностранных дел России, а с 2002 по 2011  год   – заместителем Генерального секретаря ООН и генеральным директором отделения (штаб-квартиры) ООН в Женеве.

– Сергей Александрович, расскажите немного о малой родине Серго.

– В деревне Гореша, в Имеретии, где родился мой дед, большинство жителей носит нашу фамилию. Дом деда сохранился очень хорошо. Там моя мама возглавляла музей, в то время он стал популярным. Проложили дорогу, поставили указатель, мост через речку, который постоянно сносило, заменили на новый… Дед рано остался сиротой, его воспитывал дальний родственник – довольно состоятельный князь. Очень рано дед пришёл в революционное движение. Как правило, был там, где опаснее. Дальнейшее известно по учебникам истории.

– С вашей бабушкой он познакомился в ссылке?

– Да, в ссылке, в Якутии, где он работал врачом. Её, дочь сельского священника, ставшую учительницей, привлекли его жизнерадостность, энергия, забота о пациентах, особенно о детях. Он делал прививки от оспы, работал по 20 часов в сутки… Февральская революция освободила деда из якутской ссылки, и он оказался в Петрограде, в самой гуще борьбы за власть. Очень скоро он стал заметной фигурой в революционном городе, и по предложению Ленина товарища Серго избрали в исполком Петросовета.

– А ведь до этого он почти не бывал в Петрограде… И так быстро сумел адаптироваться?

– Осень 1917 года – это время, когда решалась судьба дела, которому он служил. В экстремальной ситуации все мы способны прыгнуть выше головы, а он был человеком исключительной энергии. Характер политика такого ранга формируется на пике испытаний. Тюрьмы, нелегальная работа – это первый университет, революция и Гражданская война – второй. Ну а третий – это восстановление страны и индустриализация. Работа в Закавказье, на юге страны и, конечно, во главе Наркомтяжпрома.

– Сталин в письмах всегда с теплотой передавал приветы супруге Григория Константиновича, вашей бабушке.

– Да, между ними сложились добрые отношения. Любопытная история: когда дед уже работал в Наркомтяжпроме, супруга Сталина – Надежда Аллилуева – сказала моей бабушке, что она хотела бы работать, и дед взял её в свой большой секретариат – аппарат помощников наркома. Ну а 9 ноября 1932 года, в трагические для Сталина часы, после того как покончила с собой его жена, Надежда Аллилуева, Орджоникидзе и Киров провели вместе со Сталиным всю ночь. Поддерживали его по-дружески. Дед тогда испугался за Сталина. Это говорит о многом.

– В чём секрет Серго Орджоникидзе? Почему он стал легендарным? Или, говоря простодушно, как стать народным героем по рецепту его судьбы?

– Необыкновенный характер, преданность своему делу, открытость и радушие. Быть может, это звучит банально, но главным качеством Орджоникидзе, которое притягивало к нему людей, была доброта. Это не означает, что он не умел проявлять жёсткость, что не бывал грозным, когда этого требовали обстоятельства. Известно, что Орджоникидзе был человеком эмоциональным, мог пошуметь. Но никогда не переходил грань, не допускал оскорблений, унижений. У него было правило: сначала разобраться, в чём ошибка, кто несёт ответственность, и только потом переходить к «крутым мерам» и только по веской причине.

По-докторски дед любил вникать в детали, в конкретику, не принимал в докладах общих фраз. Старался выдвигать людей инициативных, активных, тех, кто доказал работой свою состоятельность. Среди них встречались и бывшие царские чиновники, и рабочие, которые только-только получили образование. Приоритетом был результат.

– Наверное, с этими качествами связана и его репутация одного из лучших ораторов революционного времени, которому подчас удавалось с помощью «партийного слова» останавливать кровопролитие?

– Он говорил красочно и увлечённо. Так, что не верить ему было трудно. Похожим ораторским стилем обладал Фидель Кастро. От него исходили теплота и искренность – это ценила любая аудитория. Редкое качество для политика, для крупного руководителя, управленца, у которого длинный список ежедневных забот. Обычно политики – люди толстокожие. Он был исключением. Это особый талант, который отмечали все работавшие с Григорием Константиновичем. Вероятно, он считал недостойным делом демонстрировать другим своё плохое настроение. Держался всегда доброжелательно. И без фальши. Такой характер.

– Наркомтяжпром, который возглавлял Орджоникидзе, когда страна взяла курс на форсированную индустриализацию, был больше чем министерство. Скорее – правительство в правительстве, которое стало штабом индустриализации.

– Наркомтяжпром был на особом счету. Показательно, что Сталин, как правило, обсуждал важнейшие вопросы с Орджоникидзе, минуя председателя Совнаркома Вячеслава Молотова. Это видно по их переписке. Можно предположить, что так ему было легче управлять – по старому принципу «разделяй и властвуй». Но имело значение и то, что он доверял компетентности Орджоникидзе в индустриальной сфере.

– Их связь со Сталиным была крепкой?

– Они были соратниками и друзьями с давних времён. Даже в царской тюрьме сидели вместе. Оба в прошлом не только земляки, но и профессиональные революционеры, нелегалы. И они сумели сохранить эту близость, хотя политическая жизнь, да ещё в такую бурную пору многих разделяла… Общались на «ты». В трудное, решающее для Сталина время, когда он доказал, что является наследником Ленина, главой Советского государства, Орджоникидзе был рядом. Пожалуй, он был тогда вторым по популярности советским лидером – после Сталина, наряду с Кировым и, быть может, Ворошиловым. В то время никакого «вождизма» в общении старых товарищей не было, они не во всём друг с другом бывали солидарны, но между ними не было дистанции. Они могли, например, без охраны прогуляться по Москве, до убийства Кирова это было в порядке вещей. Могли иногда по старой памяти перейти на грузинский язык.

– Тридцатые годы – это время острых противоречий во власти. Как в это время складывались отношения между Орджоникидзе и Сталиным?

– Он был в связке со Сталиным, когда нужно было отстоять концепцию ускоренной индустриализации. Но позже их отношения стали ухудшаться. Дед не мог примириться с тем, что в середине 1930‑х годов методом решения политических проблем в стране стали репрессии. Там, где можно было только понизить в должности или снять с работы, человека сажали, а то и расстреливали. Его заместитель Георгий Леонидович Пятаков был осуждён как враг народа. Дед считал его дельным работником, полезным для работы. Уничтожение таких людей он полагал ошибкой.

Сталин и многие другие тогдашние политики разных оттенков любили копаться в прошлом и делать выводы на основе «неправильной» биографии того или иного специалиста. Бывший меньшевик или правый эсер – значит, потенциальный враг. Этот принцип сказывался при расследовании аварий на производстве. Любую неудачу объясняли диверсией. Дед смотрел на эту проблему иначе, указывал на технические неполадки, на отсутствие необходимого оборудования, на кадровые недоработки… Он предлагал больше доверять людям. Какие бы ни были разногласия в прошлом, если человек принял правила игры, если он добросовестно трудится на благо советской власти, не стоит припоминать ему старые прегрешения. После Гражданской войны дух компромисса был необходим. Дед всегда хотел там, где это возможно, объединять, а не разобщать. И многое ему удавалось.

– Наверное, просто невозможно было опираться только на проверенных большевиков в таких масштабных проектах.

– Кадровый дефицит был тяжёлой проблемой. Неслучайно и Серго Орджоникидзе, и многие его единомышленники в то время так пристально следили за подготовкой персонала. Создавались системы инженерного и профессионально-технического образования. Но они не могли дать немедленный результат – в начале 1930‑х тон задавали всё ещё специалисты дореволюционной выучки. Им доверяли. Сфабрикованные «Шахтинское дело» и «Дело промпартии» показывают, как непросто было уберечь их от террора. Нарастала подозрительность по отношению к инженерам, в особенности старой школы, и к иностранным специалистам, которых в то время на наших предприятиях было много.

– Иначе, наверное, наркомату не удалось бы стать локомотивом индустриализации. А сделано было фантастически много.

– Только перечисление объектов, которые строил и курировал Наркомтяжпром, займёт несколько страниц. Это Магнитка, Кузнецк, Краматорск, Азовсталь, крупнейшие Харьковский, Челябинский и Сталинградский тракторные заводы, Уралмаш и всё, что необходимо для авиационной промышленности. Выходит, и танки, и самолёты – всё это Наркомтяжпром. Тот рывок, который страна тогда сделала за несколько лет, – это экономическое чудо, признанное во всём мире. Для Китая это был образец. Уверен, что и у нас ещё долго будут внимательно изучать, как это было, и извлекать пользу из опыта первых пятилеток, первого этапа индустриализации. Если бы не индустриальная база, построенная при Орджоникидзе, победить в Великую Отечественную было бы гораздо труднее.

– Академическая среда тоже не была сплошь лояльной по отношению к советской власти, а ведь без науки индустрия мертва.

– Григорий Константинович и здесь находил точки соприкосновения. Надо сказать, что многие крупные учёные к тому времени убедились в том, что советская власть пришла надолго. К тому же идеология индустриализации совпадала с тем, о чём мечтали те, кто создавал прикладную науку. Геологи, химики, учёные-металлурги находились в сфере внимания Наркомтяжпрома. Орджоникидзе встречался и находил общий язык с такими академиками, как И.М. Губкин, А.П. Карпинский, А.Д. Архангельский, и многими другими. Среди тех, к кому он всегда прислушивался – Глеб Кржижановский, создатель плана ГОЭЛРО, учёный-энергетик, который к тому же был большевиком-подпольщиком. Собирая учёных, инженеров, Орджоникидзе привык выслушивать разные точки зрения, чтобы принять взвешенное решение. Учёные любят поспорить, иногда в этих дискуссиях рождается истина…

– Как ему удавалось сработаться с такими сложными творческими натурами, как Губкин или Туполев?

– Медик по образованию, он в Германии, в эмиграции, учился на электротехника. Сумел вникнуть в техническую проблематику и говорил с ними на одном языке. Ему хватало такта и терпения, чтобы общение не превращалось в начальственные накачки – с разговорами на повышенных тонах. Конструкторы, изобретатели, честолюбивые творческие люди видели, что, если речь идёт о реальном, подготовленном проекте, Орджоникидзе на их стороне. Видели в нём человека, который окажет политическую поддержку. Ко многим из них он относился с искренним дружеским расположением – и это люди тоже ценили. Производственные процессы не бывают безоблачными, но, когда возможно, он предпочитал приободрить, а не одёрнуть. Техническую интеллигенцию вдохновляло, что крупный руководитель, партийный и государственный деятель понимает, насколько важна их работа. Он заряжал их своей уверенностью в том, что страна, которую ещё недавно называли «лапотной», станет инженерной. Кстати, он не обманывался, с годами так и случилось.

– И столь же естественно и непринуждённо он общался с рабочими.

– Большевики всегда вели агитацию среди рабочих, он хорошо знал их психологию. Приезжая на предприятие, на стройку, общался с ними не для проформы. Они это понимали. Обязательно обедал в рабочих столовых. Это вызывало огромное доверие к нему, способствовало невероятной популярности, которая, конечно, не всем нравилась.

– Смерть Серго Орджоникидзе до сих пор вызывает споры. К какой версии склоняетесь вы?

– Версии и гипотезы выдвигаются самые различные. Здоровье у деда в то время давало сбои, сказывались годы изнурительной работы и напряжение из-за несогласия с политикой ужесточения репрессий. Перед пленумом был конфликт со Сталиным. Скорее всего, дед перенервничал – и сердце не выдержало. Если бы сценарий смерти политика был иным, думаю, резко поменялось бы и официальное отношение к Орджоникидзе. И Сталин вряд ли нёс бы его гроб… Главное, что за короткую жизнь он многое успел. Задел, которого они добились, не пропал втуне: советская индустрия вставала на ноги, зарождались отечественные инженерные школы.

– В некоторых книгах, да и в Википедии можно прочитать, что вдову революционера после его смерти арестовали.

– Трудно судить, откуда взялся этот слух. Ничего подобного не было. И кремлёвскую квартиру, и дачу по соседству с Лаврентием Берией и Лазарем Кагановичем, и всё, что полагалось членам Политбюро, за бабушкой оставили. Постановление на этот счёт Сталин написал собственной рукой. Это не какие-то немыслимые блага или привилегии, просто не стали менять быт, к которому привыкла семья одного из руководителей правительства. Уж поверьте человеку, который несколько лет прожил в этой кремлёвской квартире, где, например, всегда сохранялась в неприкосновенности комната, в которой, будучи в Москве, останавливался Сергей Миронович Киров, друг деда. Бабушка считала своим долгом заботу о памяти Серго Орджоникидзе. Этому она посвящала немало времени и сил. Её книга «Путь большевика», посвящённая жизни мужа, первым изданием вышла в 1938 году. Потом она её много лет дополняла и дорабатывала. Что-то уточняла, надиктовывала…

Выходили документальные фильмы, складывались музейные экспозиции – всё это создавалось при её участии. В конце сороковых маститый скульптор Георгий Васильевич Нерода работал над памятником деду, который установили в Кисловодске. Потом, в 1955‑м, похожий памятник работы Нероды открыли и в Свердловске. Он много общался с бабушкой, прислушивался к её мнению. Показывал макеты памятника – и скульптура получилась выразительная, нешаблонная, что свойственно далеко не всем монументам. Кстати, инициаторами установки памятника в Свердловске были уралмашевцы. Они помнили, сколько Григорий Константинович сделал для их уникального предприятия. Помню, как бабушка встречалась и беседовала с кинорежиссёром Юрием Озеровым. Он снимал кинофильм «Кочубей», в котором речь шла в том числе и о деде, о его деятельности во время Гражданской войны, и бабушка консультировала режиссёра.

– Взаимоотношения ва­шей родни со Сталиным и его семьёй не прервались после смерти Орджони­кидзе?

– Частых контактов со Сталиным, конечно, не было, но добрые отношения у моей бабушки с ним сохранились. Моя мама была близкой подругой Светланы Аллилуевой – и их дружба продолжалась и после смерти деда, ничего в этом смысле не поменялось. Василий Иосифович даже женихался к моей маме. Она поставила условие: чтобы он бросил пить. Выполнить это условие он не сумел… Дружили и мы – поколение внуков. Это было уже спустя 10, 15, 20 лет после смерти Григория Константиновича.

– Юбилей – это всегда повод, чтобы осмыслить историческую роль политика.

– В России сохраняются памятники, предприятия, учебные заведения, которые носят имя деда. Его наследие изучают и, наверное, будут изучать ещё глубже, потому что задачи, которые сейчас стоят перед нашей страной, во многом схожи со временами индустриализации. Нужно выстроить индустрию, которая обеспечит нашу промышленную независимость. Но нужно сказать и о печальном. В сегодняшней Грузии о Серго Орджоникидзе забывают. Там, как и в большинстве других бывших республик СССР, просто стирают, как ластиком, память о нашем общем советском прошлом. Ни памятников, ни улиц его имени, ни музеев нет. Они закрыты, уничтожены. Молодые люди просто не знают, что был такой выдающийся политик, немало сделавший и для всего Союза, и для Закавказья. История Грузии непростая, запутанная. Можно критиковать историческую роль большевиков, выдвигать новые версии, оценки. Но замалчивать, перечёркивать прошлое, забывать о политиках крупного масштаба, которые достойны уважения и изучения, – это просто неразумно. Создаётся превратное представление об истории. Это в конечном итоге сказывается и на политических решениях, и на том климате, который царит в стране.