Триста писем к Ирэне

Беседу вела Арина Обух, писатель, художник

За несколько дней до публикации этой беседы-интервью Ирэна Адамовна ушла из жизни. Профессор кафедры живописи знаменитой Художественной академии имени А.Л. Штиглица, искусствовед, художник-график, преподаватель уникальной авторской дисциплины «Цветоведение»… Она преподавала науку о цвете более 60 лет!.. И сама Ирэна Адамовна – это цвет и свет. Она могла весь урок рассказывать о сложных отношениях красного и зелёного: цвет и фактура, цвет и форма, цвет и жизнь, цвет и смерть… Есть только цвет, а всё остальное лишь приложение к цвету.

Ирэна Адамовна – мой учитель, персонаж моих книг, драгоценный петербургский человек. В нашей беседе Ирэна Бородзюля поведала о красках жизни, живописи и литературы. О небе блокадного Ленинграда…

А я гляжу в сегодняшнее небо и вижу, что Ирэна Адамовна принесла туда свои краски и свой свет. Цветоведение продолжается…

– Ирэна Адамовна, как же дивно звучит ваше имя-отчество…

– У поляков «Адам» – это как «Иван», распространённое имя. Папа родился в деревне Козики, у него было ещё два брата. Их отец, мой дед, говорил так: «Одного сына я отдал Богу, второго – народу, а третьего – себе». Первый служил в церкви, прошёл тридцать лет лагерей и снова служил в церкви. А второй, мой папа, стал врачом. В 37‑м году его расстреляли на Левашовской пустоши. А третий был самый младший, любимый сын.

А со стороны мамы – шляхетство. Про каждого моего поклонника мама говорила: «Шляхетства мало». Она была химиком, но главное – у неё были безупречный вкус и очень красивый низкий голос, редкий – контральто. И этот голос звучал в костёле, она пела «Аве Мария». И мой будущий папа спросил: «У кого такой голос?» И их познакомили. Результат – я.

– Значит, у вас мамины голос и вкус. А как в вашей жизни появилось «Цветоведение»?

– Академия Штиглица искала человека, который бы мог вести эту дисциплину, претендентов было много, я двадцатая. Мысли мои были такие: как же там прекрасно и как несправедливо, если меня не возьмут. Завкафедрой живописи Виктор Прошкин, ученик Петрова-Водкина, выбрал меня. Цвет – это не краска, а моя жизнь, религия, философия, таинство…

– Откуда такое отношение к цвету?

– Врождённое. Помню, в блокаду мы с мамой идём за водой на Неву… скользко, мама тянет санки, поддерживаем друг друга, но я в восторге от белого пространства, чёрной тучки, огромного малинового солнца, которое падает за синий горизонт. Было счастье выйти на улицу и увидеть что-то живое, а не кошмар войны… Выходишь на улицу как на истину какую-то… Это я сейчас говорю, а тогда я только чувствовала.

– А у вас сохранились блокадные рисунки?

– Их крысы съели. Никто об этом не заботился, не до рисунков было. И саму блокаду я не хотела рисовать, я не могла рисовать плохое… Меня и по сей день преследует то малиновое солнце, его я и рисовала. Хотя у меня были только замёрзшие, чёрные, деревянные краски… А после войны мне подарили маленькую коробочку чистых, жидких, сияющих красок. Это был день счастья.

Ещё такой кадр: мне 13 лет, и мой дядя взял меня на лето в костёл, он его реставрировал. А наверху, на безумной высоте, было маленькое круглое окошко, и дядя говорит: «Вот тебе три краски: красная, жёлтая и синяя. Пройди по этой досочке, сядь наверху и покрась». Боже мой, это были звёздные часы моей жизни: я почувствовала себя Микеланджело. Как птица полетела туда, села и покрасила. Дядя стоял внизу в напряжении и, наверное, молился. Когда я спустилась, он сказал: «Богоматерь тебя благословила – будешь художницей!» И от щедрости ещё прибавил: «И профессором!» В жизни мне хотелось только смешивать краски и помогать другим находить необходимый цвет.

– Всё исполнилось, дядя был прав. Помню, на лекции вы однажды сказали: «Искусство спасает от правды жизни».

– Да, я живу, когда читаю книги, когда ко мне приходят ученики и показывают свои работы. Мы со страстью обсуждаем мир, который они создают.

Хотя сейчас мы снова живём в «Войне и мире» Толстого, в «Обороне Севастополя» Дейнеки… Как он этих матросов запечатлел! Ещё спрашивают, чей Крым? Это же смешно слушать. Моя тётя была на фронте, аптекой заведовала, она говорила: «Сплошные мальчики в госпиталях, веером кровь текла за этот Крым».

– А почему ваша семья не эвакуировалась ?

– Не хотели уезжать. За этим столом мы встретили войну, все разговоры вели здесь, и на этом же столе бабушка лежала, когда её хоронили. Ну как выкинуть этот стол?.. Невозможно.

Мы все собирались, слушали голос Левитана… Было две радости: первая – пойти на улицу, а вторая – слушать литературную радиопередачу, где актёры читали классику. Мы эту передачу ждали невероятно! Мама слушала и переписывала в тетрадь стихи Берггольц и Ахматовой.

– Расскажите о той минуте, когда Левитан возвестил о Победе.

– Окна заколочены, взрослых нет дома, холодно, мы с братом лежим в шубках, радио включено на всю катушку, и на бесконечном повторе звучала фраза: «Этот день войдёт в века…» В одном интервью я уже рассказывала это, но мои слова сократили, и не было понятно, что эта фраза не просто прозвучала по радио, а шла рефреном: «Этот день войдёт в века…»

– Как молитва.

– Да, бесконечный звук, и ты в этом звуке. Голос, который возвращал тебя в жизнь. Мы с братом выбежали на улицу, по Литейному проспекту шли наши войска, и мы всем народом приветствовали их. Цветов у нас не было, но мы хлопали в ладоши… Чувство радости было бесконечное.

А потом ехали грузовики, и там на скамеечках сидели пленные. Можете себе представить, нам было жалко их, несмотря на весь тот ад, который они нам сотворили.

А в школе Елена Карловна, русская немка, преподавала нам немецкий язык. Мы её любили. Вот так: шла блокада, а мы учим немецкие стихи… Для нас не было знака равенства между немецкой поэзией и войной.

– А вы что-нибудь ненавидели всем сердцем?

– Нет. В моей жизни были жуткие предательства, завистники и доносы… Но я думала так: расплата придёт неизбежно. Может быть, я этого не увижу, не узнаю, но беспокоиться не стоит.

К примеру: однажды я взяла на работу свою бывшую студентку, а она все мои материалы за 10 лет работы выдала за свои. Я поняла, что расплата будет, но я не доживу, она на 25 лет моложе. И вдруг несколько лет назад справедливость восторжествовала.

– Хорошо, когда она торжествует. А теперь давайте поговорим о любви.

– Главная любовь – мама. Когда она умерла, я рыдала круглосуточно. На тот мо­мент я училась в Академии им. И.Е. Репина, но на мне лица не было. И вот подходит ко мне сокурсник и говорит: «Ирка, пойдём в буфет!», отказываюсь. И тогда он – раз! – взял меня на руки и понёс туда. С тех пор мы стали каждый день есть винегрет после занятий. А подружки начали спрашивать: «У вас что, роман?» Так я стала женой искусствоведа Игоря Рачёва, сына художника Евгения Рачёва.

– Того самого Евгения Рачёва, который проиллюстрировал сказку про лису и мишек, деливших сыр?!

– Да, Евгений Рачёв был главным художником издательства «Малыш». И в «Детгизе» работал. И в мире его ценили, особенно японцы. А его сын, мой муж, Игорь писал замечательные искусствоведческие статьи.

– Совместная жизнь двух искусствоведов – какая она?

– Интересная. Мы жили в Москве, Игорь всегда приносил книги. Однажды вручил мне Набокова, «Защиту Лужина». А я куда-то спешила, но, пока не дочитала до последней страницы, не сдвинулась с места. Любимый роман. А когда вышел рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича», я была в ужасе: каким жутким языком это написано!.. Проза – это прежде всего язык. Считаю, что Солженицын – антиписатель. Если и изучать его тексты, то как историю предательства. Настоящую литературу о ГУЛАГе написал Шаламов. И «Воспоминания о войне» Николая Никулина обязательно прочти.

– Увы, именно «Один день Ивана Денисовича» входит в школьную программу… Ирэна Адамовна, я правильно понимаю: от Москвы и мужа вы ушли к Петербургу?..

– Да, когда я возвращалась, мне даже люди у пивного ларька казались своими, а в Москве – все чужие. Я погрузилась в цвето­ведение на все времена, это мой вечный роман. А с бывшим мужем мы стали дружить: каждый день было от него письмо. Вон, триста писем в ящике.

– «Триста писем к Ирэне» – похоже на название книги. А вам ближе Петербург или Ленинград?

– Я всегда за первоисточник, поэтому Петербург. Но Ленинград и его Победа – это тоже навсегда.