Денис Горелов
Бурляев, кажется, так и не вырос.
Три жены, пятеро детей, шесть внуков, а как был, так и остался оскорблённым отроком, жаждущим играть в добрые скучные игры («Бэмби», скажем), тогда как жизнь ему всё подкидывала злые и интересные.
Модель его жизнеустройства определил Тарковский, а может, просто угадал верхним чутьём. Может, и без него Коля жил бы с губами в ниточку и жарким гневом на недосягаемость идеала.
Мальчик Иван в «Ивановом детстве» грезил мамой и паутинкой, и яблоками, и глубиной студёного колодца, а жизнь глушанула его зовущей трясиной, взрослыми играми и глубиной студёного колодца. Он тыкал пустоту кинжалом со свастикой и кощунственным Gott mit uns и жаждал, чтоб на его лезвии хоть раз заворочались, засмердели кишки людей, которых он в последние месяцы жизни видел чаще, чем своих. И Gott был с ним, и высшим силам нельзя было оставлять его живым: после Победы всё равно бы кого-нибудь зарезал – ну, и не оставили, делов-то, в сорок третьем-то году.
Бориска в «Рублёве» лил колокола, не зная секрета, – от гордыни, веры в предназначение и обострённого слуха неврастеника. Колокол зазвучал, учитывая обострённое чувство Тарковского к дару речи, Бурляев сделался его голосом. Рублёв – авторский протагонист – после знамения с колоколом снял обет молчания.
Шёл тогда мальчишечке двадцать первый год: фильм был закончен ещё в 1966-м, но три года потом томился на начальских весах – пускать али не пускать.
А дальше пошли злые игры века и вечного пубертата.
Корнет Лукашевич в «Служили два товарища» вламывался навеселе в номер дружбана с криком «Руки вверх!» и схватывал навскидку две пули аккурат в дурацкое сердце. Шутка удалась.
Студент Щупальцев в «Семейном счастье» от любви к ломаке соглашался на дуэль с её мужем и готовился пасть с каплей дождя на унылом носу. Муж-Тихонов смотрел на него сквозь чеховские очки и говорил: «Дурная, вздорная бабёнка, больше ничего. У вас вкуса нет, голубчик». И категорически пресекал дурь добрым участием и дружеской беседой под крымским дождём.
Мальчик в «Мальчике и девочке» чувствовал себя взрослым и у тёплого моря натыкал девочку на бутафорский нос Сирано де Бержерака, и у девочки рождался другой мальчик, а первый едва наскребал мелочи на футбол и пиво. Рассказ Веры Пановой при мягкой обёртке был стократ злее до романтических мальчиков, чем лирическая акварелька режиссёра Файта, но её всё равно закрыли на 10 лет: тремя годами ранее Бурляев с Наталией Богуновой вместе снялись во «Вступлении» и запомнились сущими детьми (какими тогда и были), а тут выясняется, там уже и нос есть, и от него дети родятся. Никакого Сирано у Пановой в помине не было – так, блажь курортная.
Игры продолжались: в «Проверке на дорогах» Бурляев исполнил полицая-подростка, шутейно записавшегося к немцам и всерьёз заверещавшего при виде переодетых своих. Вальнули его тоже всерьёз, инфантов тогда не жаловали. Фильм закрыли на 15 лет: везло артисту на неугодные властям трактовки.
Притом он всю дорогу хотел быть хорошим. Взывал к ценностям. Берёг заветы. Женился на Наталье Бондарчук, с которой незадолго до того расторг помолвку Тарковский. Играл с тестем «Выбор цели», имевший целью доказать, что американский атом укротили злые евреи (Сергей Юрский в роли Оппенгеймера), а наш – добрые русские (Сергей Бондарчук в роли Курчатова, у которого по фильму сердце болит за плавящиеся от ядерного жара кремлёвские купола). Фильм был грандиозной ерундой: ядерный щит Америки и России был создан одной и той же нацией по обе стороны железного занавеса.
Супруга сняла Николая Петровича в роли взрослого Бэмби в доброй одноимённой дилогии, показав, почему же её всё-таки бросил Тарковский: кино было глупым от первого до последнего кадра.
Облик стареющего юноши, когда-то вытянутого подростком на фронт и длящего до конца свою отнятую молодость и чувство к ротной богине-медсестре, понадобился такому же вечному пацану-окопнику Петру Тодоровскому для «Военно-полевого романа». Фильм отхватил номинацию на «Оскар», а Бурляева снова оценили в «хороших домах».
А он всё ценностей хотел и препятствовал упадку и разложению, обвиняя в нём тех, кто атомные бомбы делает. Снял фильм «Лермонтов» про мальчика-мужа с плохим характером. Заполучил эпиграмму: «Опять погиб поэт-невольник, и Николай тому виной». Опять от этих, которые бомбу.
Завёл фестиваль «Золотой Витязь».
Бил в колокол.
Колокол не зазвучал.
Сам же говорил в юности: секрета мне так и не передали.
