Борис Евсеев
В санкт-петербургском издательстве «Алетейя» готовится к выходу новая книга Бориса Евсеева «Великое Воскрешение. Жизнь, житие и учение Николая Фёдорова-Гагарина». Главу из этого произведения мы сегодня и предлагаем читателям.
Сизый туман перед угличской заставой разнесло в клочки. И тут же путник, входивший в город упругим, даже порывистым шагом, всем телом, всей душой стал знать: не только местом службы окажется старинное Угличе Поле, но и местом погружения в неторопливо плывущие над лавками, огородами, церквами плотные волны, то смутнозримой, то вещно осязаемой истории.
«Маiя пятнадцатого 1591 года въ городке Угличе вдовый священникъ Федотъ Огурецъ да с ним ещё сторож Спасского собора Кузнецовъ Максимъ били по наущенiю царицы Марiи Нагой в набатный колоколъ…»
Острые, дерзкие летописные строки про «израдство» Нагих, начало Смуте и положивших, вонзились в трепетный утренник года 1864‑го. Толчком же к «израдству» стал разгром Дьячей избы. Разгрому вослед начались неостановимые убийства мнимых злоумышленников, главным среди которых числился государев дьяк Михайла Битяговский, на коего толпе указала снова-таки царица Мария. Несколько дней – вплоть до приезда следственной московской комиссии – стонал и кровоточил Углич в когтях бесчестных людишек. И всё это время толпа умертвляла и казнила людей «прихожих» к Битяговскому: родственников, знакомцев, слуг его; разоряла, опустошала покинутые дома…
Николай Фёдорович приостановился. «Яснее ясного: начало Великой смуте было положено умело пущенной кровушкой, каковую хлебать стали словно квас». Пришли на память и строки о посечённом плетьми и лишённом языка набатном колоколе, в который ударяли после убиения царевича Димитрия: «…прислан тот колокол из города Углича в Сибирь, в ссылку в град Тобольск, к церкви Всемилостиваго Спаса, что на Торгу…»
Вдруг летописи отнесло в сторону. В кратких словах надвинулось понимание дня нынешнего: «Могла б и не донимать так неотступно давняя история, кабы сейчас, двести семьдесят лет спустя, новая, ещё более кровоточивая Смута не стала вызревать!»
Приближение новой смуты слышалось в ропоте тамбовских, изобиженных помещиком Кашкаровым крестьян, в непотребных словах одесских телеграфистов и пензенских дворян-ишутинцев, шёпотком переданных верным Петерсоном: «Убивать, убивать… Всю императорскую фамилию под корень!» Сам-то Петерсон от смутьянских дел отказался. Но чужебесие ишутинское нет-нет из него да и выпрыгивало. Хуже всего то, что былые петерсоновские сотоварищи от кровожадности своей отказываться и не думают. Что-то зреет. Да только где? В Москве-матушке? Севернее, в Петербурге? И верхнее чутьё, и сердце подсказывали: начало новой смуты – омерзительной, нещадной, на годы и десятилетия растянутой – всюду!.. Как быть? Как уберечь от Смуты люд полуграмотный и люд искушённый? Как и где обозначить новые черты ещё только вызревающей хаосографии и её главных свойств: смута рождает смуту, разбой влечёт разбой!»
Ответа не было. Лишь царица Смуты Мария Нагая боковым зрением без конца ухватывалась: злобновато прекрасная, чуть согнутая в спине, с поленом в руке, которым она била мамку зарезанного царевича Димитрия. Позже, даже постриженная в монахини, не успокоилась: иссохшая почти до костей, продолжала строить ковы. Лжедимитрия признала не моргнув глазом. Потому-то и вытягивались к ней цепочкой ушлецы, паскудники, сквернавцы! И шли они не опальную царицу почтить, шли поклониться прообразу Смуты! Причём тайно проникали в эту цепочку не только те, кто жил-существовал с царицей в одно время. Даже из других веков прибывали: скалились златозубо, выставляли штыки, гремели многоствольным невиданным оружием, сверкая компостными вилами готовились к братоубийству. Словно с высокой колокольни виделась эта упругая, взблёскивающая чешуйками металлических накладок, пуговиц, значков многоцветная змея бунтовщиков: ядонасыщенная, готовая захлеснуться на шее у селянина, у купца, у самого государя!
«Чур меня, чур!» Силой пресёк внутренний раздрай новоприбывший учитель. И тут же с удивлением огляделся. День занимался рьяный, истовый. Сам же он стоял на пороге Угличского уездного училища. Кланялся ему почтительно сторож, запоздавшие ученики, втянув головы в плечи, шмыгали за спиной сторожа в широко раскрытую училищную дверь. Враз подумалось: неслучаен Углич! Неужто сюда, в изначальное место русской Смуты, привело прозревание великого дела, связанного с преодолением внутренних распрей и радостным устремлением к воскрешению предков, живавших также и в Угличе?
После представления директору, после занятий – сразу к месту убиения царевича Димитрия. Затем – в храм его имени: раздуматься, помолиться. А в храме – новое сотрясение ума и окружающих пространств. Стенопись яркая, стенопись, по изгибу внутренней церковной арки умело пущенная… Страшный суд. Да не Высший! Суд удельный, скорый, неправый. «Как ж это? Мыслимое ли дело в небесном убранстве удельный суд изображать? Кто решился? Осмелился кто? Или… Или хотел иконный художник не прихожанам, а небесному клиру сообщить правду о земных делах? Ещё и фигуры, полностью освобождённые от одежд, осмелев, намалевал. Освобождённые от одежд фигуры, конечно, соблазн. Но, кажется, не тайным помыслам человека художник решился польстить. Наоборот: настырные мысли о сладости грехопадения показал как препону к истинному раскаянию! Дерзок художник, смел. Да и как смелым не быть? Ведь дозволила такую стенопись Церковь святая! Или… Или недоглядела?»
Здесь повисла неясность. Выходя из храма, Николай Фёдорович спросил у диакона имя стенописца. Диакон имя назвал. Ещё и про мастерскую братьев Петра и Михаила Сапожниковых, что в Москве, в Спасском переулке, откуда мастер Хлебников и произошёл, добавил. Но не смогли эти частности оторвать от мысли главной: «Суд и срам! Срамосуд! Небывалое, невозможное ранее сочетание! Лжеединство! Суд, срам и удушающий земной чад, который назначен человекам, исполненным гордыни и чванства, вот что прозрел стенописец! Не соблазна хотел. Извещал и молил о вразумлении. Тщетно. Это на небе суд справедливый возможен. А на земле – чаще суд звериный, кровавый…»
По дороге из храма попался Николаю Фёдоровичу изгорбыш. Переломленный пополам, встрёпанный, со свёрнутым набок носом и лицом мучнисто-серым. Изгорбыш учителя клюкастой палкой намеренно ткнул и тихо, по-лошажьи, заржал. Николай Фёдорович перекрестился, вернулся в храм. Фрески удельного Страшного суда вновь обступили полукругом, сжали виски железными тисками. «Не вырваться человеку из земных тисков! Не уйти! Да и куда уйдёшь? Только на небо. А если попробовать на Земле жить по-иному? Ан нет. Не хочет человек из трясин греха выбираться!»
Не от этих ли мыслей после третьего угличского дня сонное видéние приключилось? Яркое, короткое, оттрепавшее круче воспяной лихорадки. А причиной – петушиная лапа. Вернее, след лапы, продавившей камень. След, выставленный на купеческом лотке, не покидал, терзал. Плоть мира стала вдруг ощущаться как собственная, а необтёсанный камень повернулся по очереди на все четыре стороны света. Брызнула и потекла по щеке петушиная кровь. Лапы петушьи задрожали, удлинились, покрылись цыпками. Выпростались над лапами рыже-бурые крылья, выше их – бровастая голова с гребнем. Брови петушьи оказались не просто красными – набухли свежей, словно только что отворённой кровью! Петух разомкнул крылья, изготовился крикнуть, но вместо крика тюкнул клювом о камень, на котором стоял. Камень раскололся, осколки рассыпались, полыхнули в траве угольками. И тут же, подделываясь под голос человеческий, кур заорал:
– К-к-к-ку… к-кутерьма! Горим!
Злоба и ненависть брызнули из петушиного горла. Взмах, ещё взмах – и взлетел кур к церковным стенам. Стал долбить их клювом и бровями кровавыми мазать. Стены местами осыпались, но устояли. И тогда адским, чёрно-багряным пламенем полыхнул сам кур. Вспыхнувшие крылья ярко осветили спуск к Волге, крик разбудил спящих, из домов повалили жители, стали вослед петуху вопить: «Пожар! Пожарище!»
Но и пожара ночному куру показалось мало. Стал он клевать в темечко то одного мужика, то другого. Мужики краснобровца не видели: каждый думал – сосед клюёт. Началась промеж мужиков драка. Как жар по сухой траве побежала безрассудная ярость! И поплыла петушиная смута дальше, выше: через Жабью речку, через Кашин, Калязин и Кимры на Москву белокаменную.
Тут полыхнул на земле пожар сердец. За пожаром земным в низком надземном воздухе затеялось страшное сожигание людских душ, которые лишь недавно отделились от тел и теперь над равниной угличской обретались.
Угличский ужас, угличский жах, захлестнув горло старославянским словом, стал как пéтлей, сновидца душить. Треснувший пополам вероломный голос ужас этот усилил: «Смута, раз-здрай! Люди-и-и! Новосмутное время грядёт!» – орал забравшийся на высокую ольху встреченный утром изгорбыш. Петушиная смута не унималась. Угличский жах, как тесто, смял щёки, вдавил переносицу в череп. Здесь нежданно-негаданно кровавую муть пронзил детский, ясно-певучий голос: «Боженька, Отец родной! Уйми петуховину! Не вынести мне этой смуты! Сними с меня ярмо Уарово! Не хочу кривоногим и свирепым, как древний Уар, быть! Не желаю больше снеговикам головы отсекать, не буду зреть, как овец режут! Оставь меня смиренным Димитрием, Рюриковичем навек оставь!»
Детский крик пожар и унял: восстановились частью порушенные церковные стены, рухнул с дерева злобный изгорбыш и поплыл, как лёгкий туманец над Волгой, млад отрок Димитрий в багрянице и венце. Да и сам Николай Фёдорович, как ему показалось, тихо вскрикивая: «воскрешён, воскрешён!» – вместе с Димитрием над рекой поплыл. Выше, стремительнее! Высота заперла дух, стала непереносимо сладостной, ликующей, истой!..
Как тот погорелец, отряхнув видение, вскочил Николай Фёдорович с неширокой укладки, подбежал к окну, ударом кулака распахнул створки настежь. Голову ещё кружил чадный ветроворот. Работник в сдвинутом на затылок картузе, в халате из дерюги и холщовом фартуке жёг опалые листья. Приветливо работнику кивнув, враз посветлел сердцем. Именно в Углич и следовало попасть! Именно здесь, близ могилы невинно убиенного брата, которого многие тоже считали незаконнорождённым, назначено было очутиться, чтоб оцарапаться петушиной лапой и выплеснуть из себя долготаимые слова о воскрешении!
Сразу же после угличской жути настало угличское просветление. «Димитрий… Брат… Поклонился ему… Помог, чем мог! Ведь и князь Гагарин, как и Димитрий, – Рюрикович… А пылающий петух… Да это ж просто чухарь с красными бровями. По-иному глухарь. Он, может, и случайно привиделся. Зато в угличской жути никакой случайности нет! Прозренья лишь после ужаса наступают. Только в чём оно, нынешнее прозревание? В одолимости смуты? В том, что смута самая льстивая и угодливая из прислужниц смерти? И в этом тоже. Но главное в другом! В том, что – пускай лишь на время видéния, – а был воскрешён и поплыл над Волгой, светясь в оболочке своего подлинного имени, млад отрок Димитрий, приходившийся хоть и двадцатиюродным, а братом!.. И ведь кто помог место в Угличе получить? Господин Малиновский, после столкновения вдруг прозревший. Тогда и незачем жизнь корить. Глупо незаконнорождённость свою раздирать как рану!»
Робкая тишь зависла над Угличем. «До новой смуты? До первого реального воскрешения?»
После сонного видения, очистившись от ночного разбоя, стал Углич прекрасен. Однако смысла задерживаться в нём больше не было. Показалось: пробыв здесь несколько лет, можно и самому напитаться смутой, которая как ни крути, а всё одно на Русь возвратится. От смуты и возникающих после неё язв – наружных и внутренних – даже учительство может показаться излишним. И тогда всего два пути: в бунтовщики либо в монахи. Только не годятся пути эти. К тому ж – без всяких обид на Углич и угличан – душа влечёт в города иные. А после мест иных – в Москву: к отцу, к маменьке, к сёстрам, к брату!
Следующим утром, ещё до занятий, – вновь на берег Волги. Позади – место гибели Димитрия. Через реку – дремучие леса. Слева – исток великой реки, недалече Москва… Какая-то сила держала и держала на берегу. Хотелось прямо в одежде кинуться в реку, переплыть её, а переплыв, обрести новую плоть, из этой плоти и упавших дерев построить малый скит, затеряться на противоположном лесистом берегу. Да только чуял: невозможно, недолжно уйти от мира! Именно в миру, а не вне его сила сильная держит! Что за сила? Может, не сила: энергия? Неужто – энергия воскрешения? Страстно искомая, долгожеланная! Откуда она зародилась? От Волги? От малых городов российских? Или энергия эта до поры копится в человеческом теле, заполняет до краёв душу, затем уходит в землю и, возвратясь оттуда, вонзается в стопы бредущих по суше людей, доходит до сердца и толкает его ввысь, к воскрешению всамделишнему, не позволяя человеку закоснеть в убийственной лени, в смертельном страхе…
Вдруг над деревьями метнулась птица. Но тут же в прибрежном леске и пропала. Вслед за птицей кинулся к леску и Николай Фёдорович. Всё убыстряя шаг, сперва в четверть звука, а затем в полный голос стал проговаривать хлынувшие неостановимо слова:
– Россия-Русь! Русь-Россия! Русь-соколи´ца! То покорная, то непослушливая, то вздыбленная, то безмятежная! Ты – великое, но не до конца ещё высказанное обещание человечеству. Именно ты соберёшь земные силы воедино для воскрешения усопших и для воскрешения человеческого в человеке! Ты содержишь в себе громадную мысль, которую сирому и непосвящённому никогда б не приподнять, кабы не твои земляные плечи, не твои речные смеющиеся губы, не твои набухшие облачной влагой, струимые к небу глаза!.. Мысль же это вот какая. Грядущее существует уже сейчас, сразу, неразъёмно, неразделимо! Оно дано Творцом и предназначено к изучению и возделыванию человеками, подобно ещё не вспаханным полям! Грядущее – в моментальном взмахе крыльев соколицы! Грядущее – в ласковом смехе и твоих грозных умолчаниях, прозорливая Русь! Выбор будущего, кроме событий и дел, накрепко определённых Творцом, предоставлен людям. И это будущее уже существует, оно движется, имеет концы, начала, оно создано Всевышним и ждёт, когда его распознает и соединится с ним навсегда сегодняшний усталый человек…
Птица в полёте колебаний не знает. Дрогнет, заколеблется – упадёт вниз, разобьётся насмерть! Не должен знать колебаний и ты, человек. Не должна знать сомнений и ты, Соколица-Русь! Не вперёд, не назад, а ввысь, только ввысь должна двинуться история России, увлекая за собой историю всего мира! Ввысь, к Творцу, к овладению непочатой громадой Знания, к охвату разумом всей Вселенной!..
Лети, ясная! Лети, соколи´ца! Добирайся до каждой из планет, душа-Русь! Древнеюная соколица и есть символ души, и есть символ просыпающейся России, стремящей свой лёт выше звёзд! Именно такое дерзкое стремление скрыто в «Повести временных лет». И у Рюриковичей на гербе – сокол. Рюрик и сам – древнеславянский сокол-рарог, обвенчанный с Русью-соколицей! Да и тело людское обладает скрытыми внутри него до поры соколиными крыльями. А главное, даже упадая вниз, соколица вместе с малыми соколятами вновь устремится к небу. «Млад-ясен сокол» из летописей – эти слова и означают: воскрешён, светотелесен, вечно молод, устремлён в вечность!
Крепкая шейка, непокорная голова, красное на бёдрышках оперение, сладко изогнутый клюв – всё, всё указывает на рельефы Руси-России! Крылья – Восток и Запад. Красные над голенью пёрышки – юг. Непреклонная головка – север. Скоро страна-соколица, скоро Россия-Русь, восходя выше, выше, достигнет Млечного Пути! Но это сперва. А после расширится до неразъяснённого пока вселенского пространства. При этом и само вселенское пространство в России уплотнится. Входя тесно и сладко в её духовное тело – по ещё не открытому, но явно существующему физическому закону, – вдруг уместится великое в малом, чтобы сделать малое великим. Через тебя, соколица, через тебя, Русь-Россия, будет сообщён людям истинный смысл мироздания! Из отложенного тобой громадного, покрытого красновато-коричневыми рябинками космического яйца вылетят мильёны соколят, обретая в полёте свойства и контуры светотелесных людей будущего. Светотелесен, чист, святотелесен станет всяк человек!
Можно, конечно, сказать об этом сухо, сжато. Можно, обобщив, записать: «Наш простор служит переходом к простору небесного пространства, этого нового поприща для великого подвига». Но и над этой сжатостью зримо проступит образ Соколицы-России!..
Миг вздрог – и от Руси-России вернулся разум к дню нынешнему, к старинному Угличу. Плыл и плыл в сероватой предосенней дымке тихий городок, всё никак не умеющий забыть то белое каление, тот майский, резкий, словно бы кузнечной сваркой ослепивший свет, полыхнувший здесь перед самым началом Великой смуты.
«Вот и лету конец…» – произнёс Николай Фёдорович вслух, останавливаясь у дверей.
– Так точно-с, – училищный сторож поклонился и ещё в поклоне добавил, – ушло после вакаций лето бесповоротно-с.
«Осенью в Москву надобно. Отец… Князь Павел Иванович… – строго поправил себя учитель истории, – сказывали, хворает. К нему, к нему нужно!»
Поздравляем Бориса Тимофеевича Евсеева с 75‑летием! Крепкого здоровья, вдумчивых читателей и новых интересных книг!
писатель, лауреат премии Правительства РФ в области культуры, вице-президент Русского ПЕН-центра
