Урангейт

Ольга Погодина-Кузмина. Уран. – М.: Флю­ид ФриФлай, 2019. – 384 с. – 1000 экз. – (Книжная полка Вадима Левенталя).

«Миф об Уране – это история небла­годарных детей» – фраза многое объяс­няет в новом романе Ольги Погодиной-Кузминой «Уран».

Сама автор говорит, что в книге много документального. Тут и реальная совет­ская история: год смерти Сталина, Эсто­ния, урановый комбинат, уголовники, «лесные братья», шпионские гнёзда, поднятый из архивов «план Даллеса», диверсии. И всё это завязано на интри­ге захватывающих поисков «момента истины», практически как в одноимён­ном романе Владимира Богомолова.

Погодина-Кузмина признаётся, что её интересует «формирование послево­енной идеологии и быта советской стра­ны», свой труд она сравнивает с рабо­той археолога, который очищает «образ того времени от сегодняшних стереоти­пов и клише». Что ей вполне удалось. По крайней мере, роман получился вовсе не одномерным и не идеологизированным. Что является общей проблемой совре­менных литераторов, которые, не в силах справиться с материалом и осмыслить его, начинают проповедовать, изрекать давно известные истины и насаждать свою точку зрения. «Уран» – не агитка, не лубок в совстиле, в нём в полной мере представлены артефакты того времени, его настоящие и противоречивые голоса.

Времена-то уж больно знаковые, прак­тически мифологические, по крайней мере, мифологем вокруг них накручено более чем предостаточно. При этом 1953 год вполне рифмуется с другим важным событием пятисотлетней давности для русской цивилизации – с годом паде­ния Константинополя. С того момента Древняя Русь постепенно начала перени­мать эстафету имперского пути, а через пятьсот лет начала свёртывать. Хотя тут вопрос, тот самый «момент истины», над которым мы все бьёмся.

Падение советской страны в какой-то мере началось именно со смерти вождя всех народов, дальше пошли усоби­цы «наследников». Многое что пошло, вплоть до танковых залпов, которые про­гремели в Москве через сорок лет, отме­чая своеобразные сороковины и окон­чательно перечёркивая советский путь. Ведь недаром даже перестройка неви­димой пуповиной была связана с той эпохой, пусть через проклятия, пусть через концентрацию всего плохого, но она была не новым разломом, а лишь продолжением того гигантского текто­нического сдвига, который произошёл в пятидесятые.

Надо вспомнить, что отечественный мыслитель Александр Зиновьев как раз и говорил, что крах СССР подготовлен задолго до перестройки. По его словам, «в послесталинский период начался кризис менталитетной сферы совет­ского общества. Именно он стал осно­вой кризисов в других сферах. Нача­ло кризиса вызвала десталинизация». Другой аспект – полвека холодной вой­ны, «в которой главным оружием было идеологическое и шло мощное воздей­ствие на менталитетную сферу СССР. Запад здесь действовал в высшей степе­ни эффективно». Эти направления воз­действия рассматривает в своём романе и Ольга Погодина-Кузмина.

Сталин и был тем самым советским Ураном – отцом титанов, которые после его кончины стали рвать память о нём, посредством бронебойных орудий десталинизаций, на части, производя разломы и выводя на свет многочис­ленных эриний.

Включился какой-то механизм необ­ратимости, фатум, и разломные процес­сы стали происходить будто сами собой. Трещины стали умножаться. В романе они символически суммируются в линию диверсии на комбинате. Началось раз­рушение сталинского мифа, но новую повестку, новую архитектуру советского мира никто не смог предложить, вместо этого сконцентрировались на спекуля­циях и разрушениях. Нового поколения человеческих богов не получилось.

Тот «разлом эпохи проходил через единый становой хребет огромного народного тела», из него зарождалась новая жизнь. На том «сломе, на жёсткой соломе эпохи» был зачат ребёнок, для которого были потенциально припасе­ны различные стандартные варианты классической советской мечты: прослав­ленного хоккеиста, изобретателя, летчи­ка-испытателя. Но в реальности всё ока­залось заурядным: научный сотрудник в НИИ, ночной слушатель «Радио Свобо­да», которому перестройка открыла гла­за до такой степени, что стал стыдиться своего отца.

Дети оказались неблагодарны. При­том что от них – «чумазых, вихра­стых» – ожидали «поворот мира от страдания к радости». Но чуда не про­изошло, мир кардинально не изменил­ся, как, впрочем, и человек, хотя актив­но «социализм выметал остатки «про­шлых» людей». Наследники не смогли адаптировать к жизни этот суровый, созданный нечеловеческими усилиями и напряжением миф.

«Уран» – это попытка представить разные грани того мифологического вре­мени. Некоторые из них спасают, другие убивают. Спасённые будут благодарить, другие – проклинать. В той же прибал­тийской версии этого мифа чего только не намешано. Тут и борьба с «оккупанта­ми», и мстительное сидение в землянках, и диверсии, и надежды на спасительную длань заграницы. Но есть в нём и «запах дыма от костров со стороны нацистского лагеря Клоога», который всеми силами старались забыть…

Вот и советский «миф» также не был одноцветным. С одной стороны, «простой и ясный мир труда, справедливости, все­общего счастья». Но параллельно с этим существовал и другой мир-антипод: «… призрачный, страшный. Там человек мог исчезнуть бесследно, переместить­ся в темноту мгновенного забвения…» Такова была советская антиномия добра и зла, света и тьмы, которые непрестанно боролись друг с другом. Кто-то любил, верил, несмотря ни на что, собирался ценой жизни послужить ради «будуще­го благополучия рода», кто-то вознена­видел раз и навсегда и готовился мстить.

Может быть, эти различные миры как раз и составляли наших древних титанов, державших «на плечах равно­весие мира», из них они и возникали и закалялись сталью?.. В контексте этой мифопоэтики и сам СССР мог воспри­ниматься как «гигантский комбинат по очистке и переработке вещества челове­ческого». Здесь «в мощном сепараторе Истории дробятся поколения, измель­чаются социальные классы, высеивает­ся негодный шлак», а в итоге «добыва­ется экстракт с полезным количеством сверхценного металла – новая порода людей». Так размышлял директор ура­нового комбината Гаков.

«Уран» – не столько захватывающий опыт погружения в историю, её рекон­струкция и изучение ментальностей, сколько попытка разобраться во многих современных узловых противоречиях. Ведь от этого осмысления зависит, будет ли подведена финальная черта под чере­дой актов исторической трагедии, несу­щей расколы и разломы.