Иван Родионов
Сергей Шаргунов. Попович.
– М.: Издательство АСТ, редакция Елены Шубиной, 2026. – 608 с. – 5000 экз.
Автор этих строк неоднократно писал о феномене «большого русского романа». Если коротко, то именно такой формат, внешне вполне традиционный, до сих пор предполагает максимальную авторскую – и в конечном счёте читательскую – свободу. Так как хороший писатель может при желании насытить подобный текст формальным или жанровым экспериментаторством, идейной многоголосицей, ворохом сюжетных линий и событий, и книга будет сложной и объёмной. Не в смысле массива текста: далеко не всякое многостраничье – большой русский роман. Главное здесь – именно многослойность повествования, разнообразие вероятных интерпретаций, а также его насыщенность, плотность. Никто не спорит о том, что, допустим, любовь к Родине или принятие своего тела – материи в высшей степени достойные. Но если в книге, кроме этого, больше ничего нет, едва ли её можно назвать большим русским романом. А ещё, что несколько парадоксально, настоящих больших русских романов сегодня не так уж и много.
«Попович» Сергея Шаргунова – определённо большой русский роман. Это книга, которую при желании можно прочесть совершенно по-разному, и разные же прочтения и интерпретации будут одинаково верными. Попробуем?
- Это современная притча о блудном сыне – такова наиболее очевидная трактовка книги. И действительно: главный герой, юноша по имени Лука, сын православного священника, сбегает из дома, всячески грешит (по меркам светского человека – пустяшно, но для человека воцерковленного – почти фатально), едет то на Донбасс, то в Забайкалье и, наконец, возвращается к отцу, который его прощает. Параллели, что называется, жирные – автор будто подталкивает читателя именно к такой интерпретации. Наивно-обиженные реплики благочестивого, «правильного» брата Луки точь-в-точь повторяют досаду старшего брата героя евангельской притчи, да и тучный телец-барашек, пусть и с некоторым фальстартом, в честь возвращения также был заколот (что характерно, с символическим описанием усекновения бараньей мошонки).
- А может, это история не о блудном сыне, но об отце? Как говорится, угадайте текст по описанию: есть отец-любострастник, который не может справиться с искушением мужской властью над зависимыми перед ним женщинами, и есть его чистый сын, который отдаляется от отца, отказываясь при этом от огульного осуждения, уходит «в мир» и периодически находит в самом себе роковые родовые пятна. Так светлая притча оборачивается к читателю своей тёмной стороной – карамазовской. Да, есть здесь и такое.
- Конечно, «Попович» помещается и в традиционный для русской литературы жанр «детство – отрочество – юность». Тропы вполне классические: мир не такой хороший, как казалось подростку; разочарование; «я проваливаюсь»; смерть близкого человека, затмевающая предыдущие неурядицы. Где-то за занавесом остался финальный и окончательный «исход героя в люди» – «Поповичу» пошло бы продолжение, но почему-то кажется, что его не будет. По крайней мере в обозримом будущем.
- Близка предыдущей и холденколфилдская тема, которой у Шаргунова тоже в избытке. Нескладно-максималистский мир подростка, самый дух молодости схвачены правдоподобно и убедительно. Всякое внешнее давление воспринимается Лукой как покушение на его свободу, его эмоции гиперболизированы. Даже душеполезный разговор со специфической женщиной тоже наличествует. Наконец, Шаргунов достоверно передаёт и психологию подростка, и даже (что редкость для «взрослого» автора) подростковый сленг – за исключением, может быть, пары моментов. Словом, как говорится, кринж от диалоговой лексики не испытываешь.
- Наверное, есть в книге и автобиографическая, исповедальная тема. Слишком уж много видных невооружённым глазом параллелей между героем и автором. Отметим очевидное: сын священника Лука очень хочет стать писателем и литературу наверняка не бросит. Если принять эту версию как состоятельную, «Попович» обращается в метатекст.
Заметка на полях: стилистически «Попович» по-хорошему выстроен, литературен. Отметим два момента. Первый: если в раннем творчестве (особенно в малой прозе) Шаргунов порой «пересаливал» текст фирменными резковатыми тропами, то здесь они дозированы и потому работают сильнее. И второй: сюжетные параллели-закругления, как и отсылки, сработаны тонко. Ну, кроме уже упомянутой линии блудного сына, что, скорее всего, сделано сознательно. Так, Лука после «грехопадения» (вернее, обычной вечеринки старшеклассников с алкоголем) натурально оказывается в дантовском сумрачном лесу. А когда суровый отец Андрей изгоняет из своего дома подругу Луки Лесю с её «славяно-монгольскими очами», чуть позже он вышвыривает из комнаты едва не разбившую вазу кошку. И глаза у этой кошки – закатившиеся и раскосые: круг замыкается.
- Церковная тема – нечастый гость в современной русской литературе. Есть два основных извода: либо проза святочно-благостная, от условного издательства «Вольный странник», либо холодноглазый нонфикшн исследователей, когда автор «разбирается в вопросе» по умным книжкам и перемежает текст наукообразными «дискурсами и нарративами». В «Поповиче» же дан третий взгляд – горячий, живой и неравнодушный, но при этом и критичный тоже.
- И да, можно найти в «Поповиче» и жёсткую критику некоторых околоцерковных, скажем так, изводов. Когда что-то повторяется единожды – это случайность и баг, а когда неоднократно – печальная закономерность и фича. С другой стороны, мироощущение главного героя явственно пропитано доверчивой любовью и к Церкви Небесной, и к Церкви земной. Да, последняя, как и всякая людская институция, несовершенна. Но, как учил преподобный Ефрем Сирин, Церковь земная – это не общество торжествующих святых, но прибежище кающихся. И об этом тоже не стоит забывать.
- А может, дело здесь вовсе не в Церкви, и перед нами – вечная русская история про запутавшегося молодого интеллигента, его неловкое «хождение в народ» в поисках иной правды, его неуклюжие попытки опрощения, повязанные с неизбежными «мужскими инициациями». Известное, в общем, искушение. Проблема здесь в том, что искомый героем «мир» зачастую тоже вовсе не идиллический, но давно (или всегда?) скорее елтышевский. Там летают мухи и пахнет самогонкой. Не то чтобы мрак повсеместен, но он определённо есть, и к этому идеалист всякого возраста не готов примерно никогда.
- Наконец, двойственны и выводы, которые можно почерпнуть из романа. С одной стороны, есть в итоговой позиции героя, пусть и по-прежнему юного, некоторый опасный релятивизм: люди слабы, и их слабости (порой перерастающие в гадости) нужно прощать, ибо человеческое – слишком человеческое. Кто из нас, как говорится, сам без греха? Но ведь альтернатива прощению (к тому же что-то простить очень сложно, а то и невозможно) – необязательно разрушающая душу ненависть или месть: можно же от источника зла хотя бы дистанцироваться, а не участливо вникать в его резоны.
- С другой стороны, юный Лука однозначно прав в выстраданной им чеховской мысли, что никто из людей не знает той самой настоящей правды. А ещё мы понимаем, что его неготовность к перманентной священной войне в белом пальто (тем более своё пальто герой потерял) с несовершенными людьми как со злом – позиция по-настоящему христианская. К финалу романа будто заново понимаешь, что тот же отец Андрей не только грешник, но и бессребреник, подвижник, активно помогающий людям. А сам Лука, выслушивая чьи-то несуразности и глупости, уже не спорит с ними по-юношески, но, напротив, доброжелательно любопытствует. Отдаёт фамильный крестик, но возвращает его через любовь.
Которая, как и испокон веков, по-прежнему и долготерпит, и милосердствует, и не превозносится.