Беседу вела Арина Юганова
Зимой 2026 года произошёл перезапуск одной из наиболее известных московских галерей. Долгие годы галерея «Солянка» была оплотом леволиберальных художников, однако сейчас в стенах этого пространства представлены совершенно другие художники и другие идеи. Спустя полгода можно подвести первые результаты работы новой команды. «ЛГ» поговорила с художественным руководителем пространства Антоном Беликовым – кандидатом философских наук, куратором, художником, ветераном СВО.
– Вы пришли с новой командой, новой философией и новыми проектами. Что сегодня происходит в галерее и что вы считаете самым важным из того, что уже удалось сделать?
– Мы ставим перед собой цель стать первым русским культурным центром в Москве, который занимался бы изучением и продвижением новых смыслов в русском культурном дискурсе, который проходит сегодня через полосу серьёзных испытаний. Наша цель – развивать и изучать русскую культуру в её современном виде, не впадая в преклонение перед нафталиновой архаикой и устраняя зависимость культуры от прицепившихся к русскому коду клише. До того как я стал худруком галереи «Солянка», мы в рамках кураторских проектов «После иконы» и «Русский стиль» занимались реализацией идеи малых дел, также связанных с продвижением русской культуры. Совершенно очевидно, что наше Отечество и наша культура открывают новую страницу своей тысячелетней истории, об этих днях будут потом писать в учебниках. Поэтому сегодня имеет критическую важность разговор о том, кто мы в культурном смысле, каковы реальные основы, составляющие фундамент русской культуры.
Этим мы занимаемся в рамках разных проектов уже 10–13 лет. Проект «После иконы» был посвящён современному христианскому искусству, «Русский стиль» шире по объёму контента и посвящён идее транзита идей и образов из исторического прошлого в актуальную культурную реальность. Мы начинали ещё лет десять назад с полуандеграундных выставок, но постепенно вышли на формат крупных или очень необычных площадок. Делали наши проекты в храме Христа Спасителя, парке «Зарядье» в Москве, в церкви Параскевы Пятницы в Новгороде, в музее «Куликово поле», в петербургском Манеже, в Анненкирхе, в Художественном музее Донецка.
В 2016 году я впервые оказался в Донбассе и стал первым стрит-арт-художником из «Большой России», который приехал рисовать на территории. В школе под Горловкой сделал страстной цикл. Тогда же мы с военкором Геннадием Дубовым, который погиб два года назад, сняли видео. Позже целиком взялись за «Русский стиль»: выставлялись, собирали тексты, стали делать фешн-шоу, связанные с русскими обрядами и этнографией, с одной стороны, и с современными дизайнерами – с другой.
Когда началась война, я ушёл добровольцем в Первый Донецкий корпус, провёл в армии около полутора лет. Там придумал проект «Русский стиль: сталь». Раздал современным художникам плиты от стандартных бронежилетов, предложил их как художественную поверхность. Мои товарищи на гражданке стали делать выставки этих работ, реализовывать благотворительные проекты, деньги с которых пошли для закупки необходимого для моего подразделения.
После возвращения в Москву мы сделали две выставки околовоенного цифрового искусства на площадках Департамента культуры города Москвы. Спустя несколько месяцев наша команда получила предложение от Надежды Александровны Преподобной, заместителя руководителя Депкульта, взять в художественное управление галерею «Солянка».
Я получил образование художника-монументалиста, и меня учили «слушать пространство». И вот я пришёл в здание, построенное Шервудом в 1913 году, и стал прислушиваться к этой архитектуре. В результате пришёл к тому, что в современной реальности культурное пространство «Солянка» должно быть устроено по принципу швейцарского ножа. Оно должно «уметь всё».
Пусть в этом пространстве не может быть настоящего театра с пыльными бархатными кулисами, но мы создали театральную лабораторию.
Не может быть полноценной библиотеки по истории искусств, но мы можем собрать коллекцию книг и предоставить доступ людям, интересующимся редкими изданиями по искусству.
Мы не можем быть книжным магазином, но можем представлять интересную литературу.
Не можем быть поэтическим клубом или лекционной площадкой в чистом виде, но организуем поэтические слэмы и предоставляем площадку лекторам.
Отдельно взялись за развитие образовательного направления. В сентябре запустили мастерскую печатной графики, мастерскую керамики, класс мозаики.
– До вашего прихода «Солянка» имела репутацию места с андеграундным, панковским духом. Теперь фокус сместился на рефлексию по поводу русского культурного кода…
– А кто-то сказал, что прошлая жизнь «Солянки» – это чистокровный андеграунд? Когда мы зашли на площадку, нашли десятки запакованных коробок с новыми узкими бокалами для шампанского. Какой уж тут андеграунд? Это была площадка фрондирующих либералов, которые притворялись панками, получая финансирование из разных либеральных кормушек. Это мы пришли из андеграунда, потому что независимая от левацкой повесточки русская культура просидела в подполье три десятка лет, со времени выставки «Москва – Берлин», которая в середине 90‑х утвердила несамостоятельный статус русской культуры. Всё независимое от евроамериканских трендов русское искусство либералы старательно укатывали в асфальт всеми доступными им способами. Либеральный тренд в искусстве означал примерно следующее: «Пусть цветут сто цветов, мы за права человека и права высказываний, но только если это наши единомышленники».
«Солянка» – государственная площадка, которую мы видим как медиатор между настоящим культурным подпольем, где вызревают и рождаются новые смыслы, и пластом официальной культуры, которая прямо сейчас отчаянно нуждается в этих новых смыслах.
– Что сейчас происходит с русской культурой?
– Русская культура освобождается из оккупации. Всё изменилось неожиданно и необратимо. Кто-то уехал, кто-то просто пропал с горизонта. Интересно, что их же никто специально не выкорчёвывал – все эти люди и те смыслы, которые они несли, просто одномоментно утратили актуальность. Народу просто неинтересно, что думают по тому или иному вопросу Пугачёва, Гребенщиков, Макаревич или Моргенштерн. Все эти люди – живые кадавры из прошлого, которое кодируется словосочетанием «за деньги – да!», где культура занимала роль услужливого официанта, готового соответствовать любым требованиям богатых господ.
Сейчас ситуация иная. Те, кто уехал, никогда не вернутся. Они утратили силу, те линии напряжения в культуре, которые создавали культурный ландшафт, сформированный распадом Советского Союза. Например, утратил актуальность вялотекущий красно-белый конфликт. Вменяемые красные и адекватные белые сегодня сидят в одних блиндажах по нашу сторону линии фронта, и у них нет времени и сил предъявлять друг другу исторические счета и расковыривать старые болячки. Эта линия напряжения утратила силу. Они все теперь – русские.
Та культура, что была сформирована в начале 90‑х, сломалась, а новая лишь сейчас рождается и преодолевает трудности роста. Многие из тех, кто сегодня формирует смыслы, имеют скромный управленческий опыт. Я сам такой. Поэтому процесс изменения, нового рождения идёт медленно, медленнее, чем хотелось бы. Но мы стараемся.
Я занимаюсь современным искусством, и мне интересен поиск ответа на вопрос: чем должна заниматься современная культурная институция? Если классический музей фиксирует уже произошедшие события и представляет собой память культуры о самой себе (как, например, Третьяковская галерея – это память русского искусства о самом себе), то современная галерея должна актуализировать темы, которые в действительности приводят в движение современного человека, которые ему важны и нужны. Убеждён, что в наше грозное время роль современного культурного пространства должна сводиться к изучению и просеиванию новых смыслов, которые рождают само время, сам народ. Русский народ не избалован вниманием интеллигенции, но сегодня именно народ является главным источником смыслов. Это именно то, что мы пытаемся делать. Интересный факт: в этом году впервые со времён Великой Отечественной войны возобновила работу Русская этнографическая экспедиция Института этнографии РАН. Это симптом того, что государство сегодня смотрит на народ не только через призму его электорального поведения, но всерьёз пытается понять народ как субъекта исторического процесса. Это, конечно, очень важный и хороший симптом.
– Галерея «Солянка» претендует на роль если не архитектора, то хотя бы картографа новой культурной реальности. Как вы строите навигацию по русскому коду, не заступая на территорию клише?
– Мы – исследователи. В отличие от либеральной культуры, существующей в строгих рамках воукизма и его феминистской, гендерной, деколонизаторской парадигмы, мы – исследователи. В наших проектах нет пропаганды, только искренний интерес и любовь к предмету изучения. К моему сожалению, русский консервативный дискурс сегодня развивается очень шаблонно. В конечном итоге разговор о русском культурном коде часто укладывается в один из двух простых сценариев: это либо реставрация, либо реконструкция.
Что такое реставрация, более-менее понятно. Это когда мы в современной реальности пытаемся восполнить утраченные элементы прошлого, подобно тому как реставрируем бабушкин шкаф. Так же пытаются поступить и с культурным кодом – восстановить утраченные элементы и притвориться, что так и было.
С реконструкцией дело обстоит интереснее. Подобно тому, как себя ведут исторические реконструкторы, люди пытаются вообразить себе, как и чем был русский код в произвольно взятую историческую эпоху, и привести настоящую Россию в соответствие с собственной фантазией. Фантазия может опираться на Русь времён Грозного, на допетровскую Россию, на Российскую империю… но всё это лишь фантазии, которые разбиваются о реальность настоящего времени, в котором живёт и действует русский народ, которому безразличен «хруст французской булки» и который не планирует возвращаться к жизни в бревенчатых избах с земляными полами, как это предлагает Александр Дугин.
Можно, конечно, собраться всем вместе и притвориться, что мы пьём кофий на Невском, а на дворе – 1908 год, и мы все поэты-декаденты. Только это не работает. Потому что декаданс уже другой, и мы другие. Давайте посмотрим правде в глаза: большинство из нас не является потомками имперской аристократии, мы в массе в числе предков за три поколения назад имеем обыкновенных крестьян или не менее обыкновенных горожан, которые жили свою непростую жизнь во второй половине XIX века. Вот кто мы. Что, впрочем, не отменяет того, что мы потомки тех, кто стоял на Куликовом поле, тех, кто держал батарею Раевского под Бородино, тех, кто участвовал в Брусиловском прорыве и штурме Рейхстага. Мы – не голь без кола и двора, мы – укоренённый в истории народ, имеющий собственную историческую волю и государственный инстинкт, позволивший нам выжить и занять огромное географическое пространство.
Поэтому мы сегодняшние способны на многое, в том числе на великое, в том числе в культуре. Ведь именно мы, русские, стали наравне с римлянами, подарив всему миру собственную мечту. Рим дал миру идею гражданства и права, русские дали миру идею справедливости и правды. Эта мечта вышла с нами из днепровской купели и ярко вспыхнула в XX веке. Так ярко, что мы едва не сгорели в пламени этой мечты. Эта мечта и закладывает ту рамку, в которой должно говорить о русской культуре. И поэтому нет смысла искать русский код, пряча в бороде квашеную капусту. Русский код не в капусте и не в щах, не в матрёшках и лаптях, не в балалайке, не в водке и не в ядерной ракете. Русский код в нашей способности мечтать и делать эту мечту реальной. Для этого нужно в сегодняшнем дне попытаться нащупать очертания ослепительного будущего нашей Родины – так, как это делали наши предки. Те, которые и создали Россию. Они это ослепительное будущее прозрели и нарисовали – и так начиная с Владимира Святого и до наших дней.
– А случилось ли то будущее, которое нарисовали наши предки?
– У истории есть проблемы с сослагательным наклонением. Но тот факт, что мы всё ещё здесь, наверное, кое о чём говорит. В том числе о том, что предки, кажется, кое-что понимали в том, как надо делать дела.
Мы есть сегодня потому, что наши отцы были вчера, и потому, что наши дети будут завтра. Все мы: и живущие, и те, кто в земле, и те, кто ещё не рождён, и даже те, кто никогда не родился, объединены единой исторической волей. Помните знаменитую стихотворную строчку «за того парня»? Мы жили и живём не только за себя, но и за тех, кто погиб, кто не родился. Мы – как корни травы, ризома.
Есть понятие «традиция». Идея традиции отсылает нас к прошлому. Смысл русского слова – от латинского traditio, «передавать». Буквально – традиция фиксирует передачу от отца к сыну из прошлого в будущее того, что в прошлом для будущего актуально. Традиция – это не наследование антикварной мебели, это передача мечты и воли. Не всё в культуре передаётся автоматически, а лишь то, что имеет значение для следующего поколения. Так получается, что традиция – это не консервация бывшего, это актуализация прошлого в будущем. Историчность культурного поведения народа. Кажется сложно, а на деле – просто совсем: Дмитрий Донской на Куликовом поле в XIV веке, цитируя Писание, говорит: «Умрём за други своя». Спустя пятьсот лет лётчик Роман Филиппов, подрывая себя гранатой вместе с врагами, выкрикивает им в лицо: «Это вам за пацанов». Вот вам и традиция, и историчность, и русский код.
Удивительным образом этими базовыми смысловыми пластами в культуре почти никто не занимается. Все с удовольствием окунаются в частности. Кто-то – в ностальгию по Советскому Союзу, кто-то – в старые фотографии, кто-то – в имперские реконструкции. Но никто не задаётся вопросом: а что из всего этого делает нас нами, что из этого мы возьмём с собой в будущее? Что, в конце концов, является ответом на бессмертный вопрос: «Нужны ли мы нам»?
– Недавно в галерее прошла выставка «Русский код». Художники переосмысляли прошлое и актуализировали его в настоящем. Как им удаётся избегать архивации и размышлять так, чтобы это не превращалось в урок истории?
– Когда мы все пошли в поход за русским кодом, началось снова: кокошники, красные сапоги, частушки, матрёшка, ядерная ракета, балалайка, и никто даже не попытался задаться вопросом: а нет ли в нашей актуальной культуре чего-то такого, что по-настоящему глубже и важнее, чем ядерные ракеты, балалайка и матрёшка?
А такие вещи есть. Просто эти вопросы никто не задаёт. А вопросы на самом деле фундаментальные. Например: что такое русское ужасное? Что такое русская смерть? Что такое русский смех? Что такое русское счастье? Что такое русская тоска? Какие вещи в нашей окружающей реальности однозначно выдают в нас русских? Что мы не можем из себя изжить, как бы ни старались?
– А чем же мы отличаемся от других?
– Один американец, с которым я вместе работал когда-то давно, сказал мне однажды: «Ваша, русских, проблема в том, что вы тоже белые». Я спрашиваю: «Как так?» Он отвечает: «Ну, мы, европейцы, американцы, можем допустить, что китайцы или индийцы ведут себя по-другому, потому что они иначе выглядят, у них другая религия, всё другое. А вы такие же, как мы. Вы тоже белые и тоже христиане. При этом вы совершенно другие в глубине своей культуры, в глубине своего сознания…»
На дворе стояли жирные нулевые, и ни о какой войне даже речи не шло, а он мне тогда сказал: «Мы никогда не сможем допустить и никогда не сможем позволить вам быть самими». Я задумался: почему? И понял, это потому, что мы – живая альтернатива всему тому, что евроамериканской культуре кажется столбовым путём человечества. Они же мыслят себя как некую столбовую дорогу: «Мы несём демократию, либерализм, права человека, и это всё зафиксировано в нашем культурном коде – так было всегда. Мы – единственные наследники античных греков, от которых ведётся родословная всей цивилизации».
А тут выходят русские и говорят: «Подождите-ка. Во-первых, наследники греков через Византию – мы. И Рим, кстати, Третий Рим – он вот здесь, до Кремля буквально пешком подать. И христиане, кстати, тоже мы, более того, вероисповедание наше древнее и истиннее вашего». Так и оказывается, что русские с их идеей справедливости для всех – постоянно существующая живая альтернатива тому скотству, которое Запад навязывает сегодня всему миру как столбовой путь человечества.
Конечно, они нам вряд ли позволят когда-либо быть собой. Если только мы не завоюем это право с оружием в руках.
– Как отбираете молодых художников, которые выставляются у вас ?
– Я никогда не показываю искусство, которое мне нравится. Я показываю искусство, которое интересно. Художник должен быть интересен, а для этого он должен быть собой. Примерно так.
– В чём разница между «нравится» и «интересно»?
– Нравится – это значит, что ты внутренне солидаризируешься с позицией творца, становишься на его сторону. Когда тебе интересно, ты можешь не соглашаться с половиной того, что делает художник. Траектория мысли куратора или зрителя необязательно должна совпадать с траекторией этого конкретного художника или драматурга. Мне кажется, что для современного сегодняшнего момента это, пожалуй, самая адекватная позиция.
– Вы упоминали о действующих в галерее театре и поэтических гостиных.
– Мы запустили в пространстве театральную лабораторию. Уже прошли первые спектакли, стараемся выйти на репертуар. Стартовал и проект «Поэтический слэм» – открытый конкурс для молодых стихотворцев. Мы хотим, чтобы галерея работала не только как выставочный зал, но и как полноценное культурное пространство.
В современной реальности есть топовые культурные пространства: театры с пыльными бархатными кулисами, топовые выставочные площадки, куда на открытие ходят в вечерних платьях и пьют дорогое шампанское, серьёзные поэтические конкурсы и премии. А с другой стороны, есть андеграунд, люди сидят в подвалах, делают что-то интересное, но про это никто не в курсе.
В ситуации, когда старая культура сломалась, а новая ещё не создалась, мы хотим быть медиатором между официальным искусством и творческим андеграундом, хотим быть местом, где новые люди культуры получают возможность заявить о себе.
– Как вам удаётся отделить «ваш» формат от «не вашего»?
– Для нас разговор об искусстве – это всегда разговор о форме. Здесь проходит граница между правоконсервативным и леволиберальным искусством.
Либеральное искусство базируется на идее смысла, на французской школе семиотики, на французских мыслителях – Фуко, Делёзе, Сартре. Это искусство, в котором комментарий заслоняет и часто уничтожает сам предмет искусства. Если вы приходите на выставку и видите картину, на которой вообще непонятно, что написано, и часто написано плохо, но при этом рядом с картиной вы видите сложное описание на шести листах о том, что хотел сказать художник, – это леволиберальное искусство. Почему? Потому что у них проблемы с построением сложных связей между формой и содержанием. Плохо владея формой, либеральный художник пытается замаскировать своё неумение глубиной того смысла, который вкладывает в то, что делает. В конечном итоге эта заумь приводит к тому, что искусством начинают называть безумие или перверсии, называют искусством пляски блудливых девок в храме или гениталии, приколоченные к брусчатке.
Правоконсервативное искусство имеет совершенно иную логику. Ему чуждо противопоставление формы и содержания. Оно устроено иначе, потому что для него форма – это и есть содержание. Такому искусству не нужны аннотации на трёх листах. Ему по большому счёту этикетка не всегда нужна. Как простой пример: работам Коржева и Дейнеки не нужен комментарий, они и так ясны, не нужен комментарий скульптурам Манизера и Мухиной, древнерусским иконам, античной классике. Правый художник в отличие от либерала умеет рисовать.
– Какие проекты на горизонте?
– Сейчас совместно с дизайнером Никитой Лукинским готовим проект, посвящённый современному плакату. Для меня эта история очень любопытная, потому что плакат в отличие от других форм изобразительного искусства обнажает бессознательное народа. Его базовые мечты, надежды, миссию. А чем живёт нынешнее поколение? Вот и узнаем.
