В толпе всё трудней отыскать человека

Татьяна Пискарёва

Поэт, эссеист. Родилась в Москве. Окончила МГУ им. М.В. Ломоносова. Произведения вошли в альманахи и антологии, переведены на иностранные языки. Стихотворения, эссе, переводы, литературная критика опубликованы в журналах «Знамя», «Новый мир», «Звезда», «Урал», «Роман-газета», «Москва», «Юность», в «Антологии современной русской поэзии XX–XXI вв.», изданной Институтом мировой литературы (г. Шанхай). Автор книги «Время, не пойманное на часы» (С.-Петербург, 2026 год). Лауреат Международной премии им. Фазиля Искандера в номинации «Художественная публицистика» (первое место, 2024 год). Живёт в Москве и Санкт-Петербурге.

На вкус и на цвет не распробован день

Соскочили с резьбы

два десятка болтов,

замерла заводная игрушка…

Для чего он родился,

к чему был готов,

и предела достигла ль макушка?..

Человек был никем

и остался ни с чем,

и ему не хватило ума

разобраться с собой

и понять, наконец,

чем забита его голова.

Но надежда жива.

Ведь ему горячо

было там, где душа – не слова.

И он слышал,

как ангел слетал на плечо,

будто птица, сложив два крыла.

Китеж

Китеж не ушёл под воду весь.

Погружался медленно,

но снова всплывал поплавком.

А кто с историей не знаком,

думал – что канул, утонул целиком…

Сквозь затворы вод и чешую волны

видны речных трав спутанные косы,

в теремах подводных зажигаются огни

и отражаются в звёздах,

а звёзды – в росах.

Не ищут Китеж, что уж там искать:

вьются древние рыбы

и бьют хвостами,

да стоит в отдалении вражья рать,

воины голодные с жадными ртами.

Ушёл Китеж под воду,

утонул каравай.

Погрузил несметное своё добро.

Унёс всё, что им создано впрок,

что детям и внукам

пригодиться могло.

Деревянную утварь

и льняные кружева

сложил в высокие терема и сундуки.

Почивает в нём девица,

не мертва,

не жива,

обронила кольцо с правой руки.

…Но всплывает Китеж –

румяный каравай,

качается в волнах,

дразнит вражью рать.

Сетью не даёт он себя поймать…

Не даётся – ни в улов,

ни под рабьи замки.

В начале лета

Ещё не коснулся июля июнь,

но май улетел

с тонких веток черёмух,

и солнце –

пока не душистый подсолнух,

младенчески лёгок у тополя пух.

На вкус и на цвет

не распробован день,

который не кончится,

ибо продлится

в забытых домах и дворах деревень

бесправных –

побрезгует леший селиться.

Там лето цветёт, и весна хороша,

там осени косы вплетаются в зимы,

и в каждом скворечнике плачет душа

(скворца? человека?) о неотвратимом.

О том, как безлюдно теперь в городах,

в толпе всё трудней отыскать человека.

И горести века, и трудности века

уже не отмыть в родниковых водáх.

А тут всё ж полегче:                         в колодец живая

по-прежнему цедится чудо-вода,

а если прольётся с небес дождевая –

то смоет беду без следа,

без следа…

Здесь чище и проще.

И день бесконечен.

Но кто ж забредёт

в берендееву даль?

Пусть ищет, кто может,

свой пух тополиный,

и ветки черёмух,

и света скрижаль.

Детство

Утром волшебная чудо-река

плавно проносит на пенной волне

с парусом сон.

Отраженье на дне

солнечных бликов

и солнечных рыб.

Солнечный круг –

словно маленький нимб.

Неба вокруг пустота

и безбрежность.

Детства нечаянность

и безмятежность.

Странность вещей,

что глядят свысока,

очень легко          превращаясь друг в друга.

Заданность линии –

замкнутость круга.

Ниточка-жизнь

не в холстине пока.

* * *

Поедем в Ягодное – верю,

сельцо такое существует!

Сейчас его закрыты двери:

оно безмолвствует.

Зимует.

Зарыто в пуховые шали,

ладошки греет под шубейкой.

… День занавешен белой марлей,

Позёмка вьётся юркой змейкой…

Сельцо невзрачное, смешное,

как деревенская старушка:

подслеповатое, рябое,

что ни домишко – развалюшка.

Давным-давно его забыли,

и даже в картах исправленье:

уже не пишут «жили-были»

про устаревшее селенье.

Вот пришлый-лишний и не ходит

к его забытому порогу.

Хотя сельцо то существует,

чужих не ждёт. И слава Богу.

Слишком долгая осень

Ноябрь к концу, но не идёт декабрь.

Мешок дырявый моросящей дроби –

не отстучал своё дождливое ноябрь –

вот зимний день и не летит на волю.

Земля сырая.

Слякоть и туман.

Бесформенность

предметов и растений.

Нет откровений снега – всё обман

да ретушь. Слабость линий. Полутени.

В листву опавшую

иголкой тычет иней –

портной зимы.

И лишь потом летящий

без спешки снег

всё сущее накроет.

Как сединою

беспощадной, настоящей.

Зимний день

Облако-льдина,

на льдине – медведь.

Солнечный диск –

как старинная медь.

Лебеди-гуси

уплыли с приветом

в дырку, прожжённую

давешним летом –

там, где светлее

всего небосвод.

Там, где зимой

не горит и не жжёт.

Веришь ли: снова

вернутся с приветом,

по календарным

весенним приметам

лебеди-гуси

и прочие утки –

и передвинутся

светлые сутки,

словно ворота,

в которые боком

входим, как тать

из нощи: ненароком.