Мария Сальникова
13 мая 1956 года А.А. Фадеев, одарённый писатель, человек государственного ума и широчайшей души, был обнаружен мёртвым. Обстоятельства его смерти оказались столь странными, что выдвигалась даже версия об убийстве. Сегодня Фадеев полузабыт. Наверное, для него, всю жизнь страдавшего от невозможности заняться писательским трудом, это худшее из наказаний.
«Не предполагал быть писателем»
В 1928 году Фадеева (к тому моменту – автора «Разлива», «Против течения» и «Разгрома») включают в сборник «Автобиографии и портреты современных русских прозаиков». Сборник сам по себе любопытный: в нём и «пролетарские» писатели (в наши дни не всегда известные даже людям, испорченным филологическим образованием), и такие, например, как Белый, Бабель, Булгаков, Пильняк… Стандарта для автобиографий нет, поэтому Булгаков, в частности, сообщает о ненависти к редакторам, ненависти к званиям репортёра и фельетониста, об обиде на берлинское издательство. А Фадеев – о том, где воевал, в каких городах занимался партийной работой. Из рукописи его автобиографии (хранится в РГБ) слабой тонкой линией вычеркнуты строчки: «Писать начал рано, но довольно плохо, поэтому ничего не печатал и не предполагал быть писателем».
О качестве «доразливного» творчества Фадеева судить сложно. Ещё в 1950‑х обнаружилось, что из всего многообразия ранних творческих опытов сохранилась лишь стопка ученических сочинений. О них С.Г. Пашковский, учитель литературы в классе Александра, уже после смерти ученика скажет: «Красочность, правдивость, задушевность – вот те качества, которыми отличались письменные работы Фадеева».
По свидетельству старшей сестры, первую повесть Александр сочинил в 11 лет (действительно довольно рано!). Ещё он пробовал писать стихи, под руководством Пашковского участвовал в подготовке рукописных ученических журналов. В музее в Чугуевке даже есть фото: «За оформлением рукописного журнала в классной комнате училища». С 1917 года Фадеев включается в революционную деятельность. Публикует сатирические заметки о противостоянии прогрессивной молодёжи и реакционной профессуры в «Вестнике учащихся», пишет в «Трибуну молодёжи» и «Красное знамя».
После ухода в партизанский отряд (в 1919 году) становится автором «Партизанского вестника». В это же время, по воспоминаниям Ольги Лазо и Николая Ильюхова, поэтические задатки Александра отмечает сам «партизанский генерал» Сергей Лазо. О нём Фадеев в будущем напишет очерк и набросок киносценария (завершению работы и съёмкам помешает война). А о партизанском периоде будет вспоминать и писать всю жизнь: «Разгром», «Последний из удэге», косвенно – «Молодая гвардия».
С «партизанским» периодом связана легенда о том, что первым литературным наставником Фадеева был соратник Сергея Лазо – Николай Костарёв, он же Костырев, он же Туманов. Примечательная личность. Соавтор первого в СССР авантюрного романа «Жёлтый дьявол» (в нём фигурирует достаточно отталкивающий ученик Коммерческого училища, за которым угадывается Фадеев), автор крылатого выражения «граница на замке» (по названию очерка), сосед Осипа Мандельштама и прототип Алоизия Могарыча. Близкие Фадеева, знакомые с Костарёвым, версию о наставничестве не подтверждают. Напротив, вспоминают о негативном отношении партизана Булыги (псевдоним Александра) к футуристическим опусам «поэта Николы».
А сам Фадеев заявляет: «Своим ростом, как писатель, я бесконечно обязан своему учителю С.Г. Пашковскому». Здесь не только благодарность за высокую оценку написанных в училище сочинений. Именно Пашковскому двадцатидвухлетний Александр жалуется на «недостаточность языковых средств» в «Разливе». От него получает советы по самообразованию, похвалы и замечания по поводу синтаксических погрешностей в «Разгроме».
«По обстоятельствам, мало от меня зависящим»
В начале 1920‑х Фадеев не помышляет о том, чтобы стать профессиональным писателем. Он (практически по заданию партии) поступает в Горную академию, с воодушевлением изучает теорию, ещё не зная, что в будущем она пригодится ему для романа «Чёрная металлургия». Но параллельно погружается в культурную жизнь столицы, слушает живые выступления кумира своей ранней юности – Маяковского.
В 1924 году Фадеева отправляют на партийную работу на юг страны. Он оставляет учёбу в академии («по обстоятельствам, мало от меня зависящим») и с тем же энтузиазмом, с каким вгрызался в учебники, бросается налаживать печать и писать передовицы о посевных и работе изб‑читален. Ильюхов вспоминает, что Фадеев рассматривал это назначение как возможность «всецело перейти к труду с пером в руках». Из‑под пера тех лет выходят сугубо злободневные материалы: «Предложения по работе с Ленинским набором», «Несколько мыслей к окружному съезду профсоюзов», «Совещание секретарей сельячеек», «Состояние и работа Майкопской организации РКП(б)».
Художественного в этой части творчества мало, но Фадеев не жалуется на работу и уж подавно не ненавидит «звание репортёра». Он искренне вникает в нужды деревни и стремится помочь решению проблем. Дело здесь не в исполнительности «солдата революции», а в его убеждённости в правильности того, что он делает, и в важности этого дела. Став уже известным писателем, Фадеев сохранит эту убеждённость и будет использовать свой авторитет, чтобы просить об устройстве школ, клубов, о строительстве дорог и мельниц.
Одновременно с передовицами Александр работает над «Последним из удэге» и «Разгромом». Вернувшись в Москву, он приступает к работе над романом «Провинция» и первыми «программными» статьями. Начало 1930‑х – время, когда у Фадеева ещё нет постов, но есть огромное желание делиться опытом с начинающими писателями из числа рабочих. Массив очерков, статей и прочей публицистики тех лет до сих пор ждёт своего исследователя. Фадееву начинает не хватать времени на собственное творчество. Под предлогом сбора фактуры для последних частей романа он уезжает на Дальний Восток. Пишет, но параллельно редактирует журнал, выступает перед публикой, читает и рецензирует чужие рукописи.
Все эти дела, растущие, как снежный ком, будут сопровождать его до самой смерти. В 1956 году, уже перестав быть генеральным секретарём Союза писателей, он выскажется: «Количество работы, занятость зависят не от должности, а от характера человека и отношения к своему делу».
«Сороковые, сороковые…»
В 1937 году Фадеев загружен делами Союза писателей, и не только. Он встречает вернувшегося в СССР Куприна (и радуется: «Куприн – наш!»), отправляет «в инстанции» письма, надеясь выгородить попавших под подозрение людей.
В конце 1930‑х годов, не оставляя работы над «Последним из удэге», Фадеев пишет тексты выступлений, статьи, рецензии, киносценарии (о Сергее Лазо и о строящемся Комсомольске‑на‑Амуре) и очерки. Надо сказать, что жанр «очерки» определён скорее издателем, чем писателем. По существу, это высокохудожественные и очень лиричные воспоминания и впечатления.
Такими же лиричными выглядят статьи и очерки, написанные во время войны. При этом созданы они не в тёплом безопасном кабинете, а непосредственно на линии боевого соприкосновения. Фадеев, словно ощущая себя бессмертным, несколько раз посещает Ленинград, обстреливаемый неприятелем, отправляется в только‑только освобождённые города. Ещё до окончания войны записи его впечатлений выходят в сборнике «Ленинград в дни блокады». В творчестве тех лет неизбежная государственная пропаганда (да и можно ли назвать пропагандой веру в победу?) сочетается с художественными описаниями природы, зарисовками о быте красноармейцев, порой даже с подлинно беллетристскими сюжетами. Оставаясь большевиком, Фадеев перемежает свои репортажи рассуждениями о том, как нужно воспитывать молодых бойцов. Ибо воспитание – государственная задача, а писатель, приравнявший перо к штыку, писатель‑воин – государственный человек. Кстати, на эмблеме Музея Фадеева изображены перо и если не штык, то шпага.
На основе одного из очерков («Бессмертие») Фадеев уже после войны пишет самый известный из своих романов – «Молодая гвардия».
«Я большевик на фронте искусства»
На время оставив план закончить «Последний из удэге», Фадеев загорается идеей написать производственный роман, прославляющий человека труда. Он ездит в Челябинск, освежает в памяти знания, полученные в Горной академии, вникает в тонкости процесса. «Чёрная металлургия» мыслилась не только производственным, но и историческим, и даже любовным романом. Как «Весна на Заречной улице», только лучше (если судить по дошедшим до печати главам).
Весть о том, что передовые методы плавки металла (центральная линия романа) оказались ложными, Фадеев воспринимает как личную трагедию и моральный тупик. Он делится с друзьями планами переделать роман. За два дня до смерти писатель с горячностью объясняет другу, что проблема не в том, чтобы «подогнать» текст под реалии. «Я большевик на фронте искусства. Кривду народу выдал за правду. А ты сводишь дело к простой переделке романа и применению приёмов голого мастерства, ремесленничества».
Переделке и другим творческим и жизненным планам помешала смерть. Помимо недописанных произведений остались чужие недочитанные рукописи, письма и ворох других дел.
Странная смерть
Фадеев был обнаружен мёртвым на собственной даче. В доме на момент смерти находились сын писателя и домработница. В этом виделась первая странность. Фадеев не мог не понимать, что сын либо обнаружит бездыханное тело (как и произошло), либо узнает о смерти отца, когда рядом не будет матери, только посторонняя женщина. Учитывая, что Фадеев очень любил свою семью, в том числе детей, подобная нечуткость выглядела нелогичной. Особенно в сочетании с тем, что он обложился подушками, чтобы приглушить звук выстрела (и не обеспокоить домашних).
Второе странное обстоятельство – предсмертная записка. Она была рассекречена спустя десятилетия, что само по себе даёт основания подозревать фальсификацию. Документ написан гладко, без помарок. Можно предположить, что текст был выверен задолго до смерти. Но это не объясняет, почему, покидая мир живых, Фадеев обращался только к ЦК (фактически снова решая «государственные» вопросы) и ни слова не оставил близким. Жене, детям и первой любви. Если самоубийство было спланированным и продуманным, вполне закономерно как минимум попрощаться с родными, а не только распорядиться о месте похорон.
Кроме того, предсмертная записка лишь отчасти проливает свет на причины самоубийства. Впрочем, этот шаг исчерпывающим образом не объясняет ни одна версия.
«Моральный тупик» из‑за неверной идеи «Чёрной металлургии»? Не подходит, потому что фактологические проколы случались и ранее. После выхода «Разгрома» и «Молодой гвардии» находились те, кто упрекал писателя в искажении правды. И ничего – он умел объяснить расхождения, после чего жил «и исполнял свои обязанности».
Разочарование в Сталине, в роли партии, в положении литературы? Выглядело бы оправданным, соверши Фадеев суицид сразу после ХХ съезда (в феврале 1956‑го). Он же занимался привычными делами, встречался со знакомыми и за две недели до смерти отправлял друзьям традиционные поздравительные открытки к 1 Мая.
Моральные страдания за «невинно осуждённых»? Тоже нет. Сам Фадеев прекрасно знал, что он, гласно или негласно, делал всё от него зависящее, чтобы помочь людям, попавшим в беду. На «расстрельных» приговорах его подписи нет, а открытые письма, после которых начиналась травля отдельных писателей, подписывали кроме Фадеева десятки людей. В том числе Бабель и Пильняк, которых сейчас считают «совестью нации». И уж, во всяком случае, Фадеев никого не предавал.
Снятие с поста генерального секретаря, унижения от вчерашних коллег? Думается, что нет. Фадеев неплохо разбирался в людях, знал цену «собратьям по перу». А отсутствие постов отнюдь не означало отсутствие обязанностей. В том же 1956 году он жаловался в письме: «Как один из секретарей Союза писателей я по‑прежнему не свободен от излишних и (увы!) чрезмерных (по затрачиваемому времени) заседаний».
Разочарование в собственном таланте? Нет. «Исписавшийся» не делился бы творческими планами и уж подавно не упоминал бы в предсмертном письме, что «одарён богом талантом незаурядным». В 1953 году, обращаясь к своему будущему биографу и исследователю Борису Беляеву, Фадеев пенял: «Вы пишете о писателе, который ещё не может считать себя старым человеком, которому предстоит написать, возможно, гораздо больше, чем написано до сих пор». За три года не должно было слишком многое измениться.
Впрочем, несмотря на всё сказанное, версия об убийстве тоже выглядит несостоятельной. Какова была истинная причина, побудившая Фадеева нажать на курок, он уже не скажет. И не напишет…
