В столетний юбилей Евгения Павловича Леонова, народного артиста СССР, лауреата трёх государственных премий и кавалера ордена Ленина, «ЛГ» печатает статью известного театрального режиссёра, многолетнего художественного руководителя Театра имени Маяковского Андрея Александровича Гончарова. Она была написана для книги Нинель Исмаиловой «Евгений Леонов: жизнь и роли» Составитель Виктор Дубровский (М.: Искусство, 1995).
Андрей Гончаров,
народный артист СССР, Герой Социалистического Труда
Женя Леонов – особая, неповторимая страница моей жизни. Его кончину я пережил очень тяжело. Впрочем, разве я один?..
Редко встречаются актёры, один взгляд на которых заставляет забыть обо всех окружающих. Так было со мной при первой нашей встрече.
1943 год. Я уже руководил фронтовым театром и был привлечён к преподаванию в ГИТИСе и в Московском театральном училище. Мы что-то репетировали с молодыми актёрами. Вдруг открылась дверь – и вошёл человек. Пухлый, улыбающийся блондин с роскошной шевелюрой. Это был Женя. Я взглянул на него и в тот же миг понял, что крепко попался. Это был тот самый случай, когда человек вошёл, и уже спасибо, и ты улыбаешься, лоснишься от счастья, точно блин на сковородке. Ибо человек этот излучает какие- то мощные флюиды. Одним словом, я тотчас же забыл, что в комнате находятся ещё десять человек, и каких: Л. Горелик, впоследствии известный эстрадный артист, В. Горелов, который потом замечательно работал в Московском ТЮЗе… Но Женя был ни с кем несравним. Так было всегда на протяжении всей нашей с ним работы. Меня тянуло на репетиции с ним, как будто влюблённого на свидание. Я был раз и навсегда пленён его обаянием, покорён его удивительной органикой. Мы поставили с ним какой-то русский водевиль, затем – выпускной студийный спектакль «Недоросль», где он играл Митрофанушку так смешно, что забыть это невозможно.
Евгений Леонов был великим русским комиком. А знаете, что такое русский комик? Это обязательно, непременно ещё и трагик, в нём должна быть романтическая слеза, звучать интонация трагедии. Помню, как мой учитель Андрей Михайлович Лобанов увещевал одного известного нашего комического актёра: «Пора, дорогой мой, играть чувство, страдать пора. Иначе ты не русский комик, а итальянец – Живокини». Он отнюдь не хотел обидеть итальянский театр, просто хорошо понимал природу театра русского – сердечную, одухотворённую, сострадательную. Женя Леонов был плоть от плоти дитя русской сцены. Последнее время мне видится, будто он даже внешне был похож на Щепкина. Я бы рискнул, пожалуй, выстроить ряд великих отечественных комиков, где Щепкин, Варламов, Давыдов, Яншин и Леонов.
Когда Н. Горчаков пригласил меня работать в Московский театр сатиры, первым моим порывом было взять с собой Леонова. Уж не знаю, разум ли, провидение ли, но что-то меня остановило от этого шага. И впоследствии я понял, что был прав. Да, Леонов уже был к тому времени великолепным комедийным актёром. Но там, в Театре сатиры, играли тогда замечательные комики: Хенкин, Курихин, Лепко, Поль… Очень хорошие были актёры, но другие, совсем другие. Женя, думаю, не прижился бы. Тогда же возникла мысль попробоваться ему в Театре имени К.С. Станиславского. Мысль оказалась счастливой. Леонов прошёл там под руководством М. Яншина прекрасную школу русского психологического театра и играл великолепно.
Но когда я возглавил Театр имени В. Маяковского, тут уж Женя был мой. И всё повторилось сначала. Я летел на репетиции и купался в его актёрском и человеческом обаянии.
«Дети Ванюшина» были леоновским триумфом. Интересно, что первоначально эту роль должен был играть знаменитый Свердлин. А я задумал совсем другое решение, где была нужна принципиально иная актёрская индивидуальность. Мне виделся трагифарс в том, как невежество и слабость духа губят семью. Я воображал, как бегает по сцене-дому беспомощный глава семьи и истошно кричит : «Свистать всех наверх!» Это мог сыграть только Женя. Ну и пришлось пойти на конфликт с ведущим актёром театра. Дерзкое, конечно, было решение: я ведь только-только сел в кресло главного режиссёра. Но дерзость моя оправдалась. Женя воплотил все мои надежды. И, хотя в этом спектакле любимые мои актёры А. Лазарев, С. Немоляева, А. Ромашин, Т. Карпова и другие играли хорошо, решал всё Леонов. После его ухода из театра я вынужден был снять спектакль. Замены быть не могло. Пробовал было уговорить на эту роль Бориса Равенских, казалось, он бы мог, но сорвалось. И, быть может, неслучайно.
Вот почему начались мои с ним режиссёрские мытарства. Он к тому времени уже был нарасхват в кино. А я терпеливо ждал его месяцами на репетиции. Не мог иначе, никого не хотел видеть в очередной роли, которая предназначалась ему. Был Санчо Панса в нашей версии великого романа Сервантеса в спектакле «Человек из Ламанчи». Женя вступил в соревнование с крупнейшими артистами мира, которые играли на сцене и на экране эту роль. Признаюсь, ничего подобного сыгранному Леоновым я не видел и не вижу до сих пор. Вот я и ждал его месяцами со съёмок. Моё «руководящее» терпение закипало и в конце концов лопнуло. А тут ещё происшествие, которое сегодня воспринимается чуть ли не как норма, тогда было настоящим ЧП. На телеэкране появилась реклама рыбы нототении, которую обаятельно продавал любимец публики Евгений Леонов. Я взорвался. Собрал труппу и произнёс речь, которую по отношению к самому себе никогда бы никому не простил. Дескать, костлявая рука голода совсем задушила Евгения Павловича. Скинемся, что ли, пустим шапку по кругу, чтобы артист не пробавлялся нототенией. Конечно, Женя мне этого не простил. Мы расстались, он ушёл в Театр имени Ленинского комсомола к Марку Захарову.
Горько всё это вспоминать, хотя и присутствовала в этом некая неизбежность. Удел звезды – нарушать театральный режим из-за киносъёмок, удел руководителя – настаивать на этом режиме, ибо без него нет театра. Эта дилемма знакома всем главным режиссёрам, имеющим счастье и несчастье держать в труппе крупных актёров, значительные личности. И всё же горечь остаётся. Моя горечь остаётся. Моя горечь от невосполнимой потери умножается ещё и тем, что в тот конфликтный момент я утратил радость от сотворчества с Леоновым. Ведь мы вместе начинали и испытывали эту радость с первой встречи. Знаю, что и Женя испытывал нечто подобное, как бы ярко ни сложилась его судьба на сцене «Ленкома».
Он очень остро чувствовал жизнь. Тяжело переживал в последние годы всё, что творится со всеми нами. Его добродушная, весёлая внешность скрывала целые пласты сложной духовной жизни. Он был значительно глубже и серьёзнее, чем это могло показаться из его весёлых киноопусов. Я понял это с самого начала. Как и Яншин, который бережно и скрупулёзно огранивал этот редкий алмаз.
Женя был трагическим комиком или комическим трагиком. Сокрушительная потеря для русского театра.
Так говорил Леонов
• Через всю мою жизнь, как и через жизнь каждого человека, прошло столько лиц, людей. С кем-то сталкивался ближе, а с кем-то просто ехал в машине со съёмок. Но ведь каждый человек, если заглянуть ему в глаза, – это целый мир. Будь восприимчив к этим мирам. Здесь начало искусства.
• Бывает достаточно всего одного доброго слова, чтобы почувствовать себя окрылённым. И очень важно, чтобы это слово было сказано при жизни человека.
• У нас в государстве главенствуют непрофессиональность, ложь. Ну а если в жизни ложь, то откуда на сцене правда? Откуда она? Какое общество, такое и искусство, какое общество, такая и культура. Какая культура, такая и нравственность.
• Я стал верить не в Бога, я так быстро переделаться не могу, а в то, что выше закона может быть любовь. Выше прав – милость, выше справедливости может быть прощение. Мне кажется, этой формулы достаточно, чтобы не опускаться ниже человеческого уровня.
• Страх – это ещё не слабость. Вот если страх заставляет тебя отступить, если ты бережёшь свои силы и в результате уменьшаешься сам – это слабость.
• Мама нас с братом не учила жить, не заставляла быть хорошими. Она даже не заставляла нас картошку чистить или полы протирать. Ей это было легче сделать самой. И, видно, подспудно мы это с братом понимали, потому что довольно часто мы это делали сами.
• Я обидчивый. Самолюбивый. Но это не видно. Так прячется. Там, внутри, два меня.
• Я удивляюсь людям, которые помнят факты. Я запоминаю ощущения.
• Всё, что рождается без больших душевных затрат, оказывается ерундой.
• Я считаю, что мы по-человечески в долгу у тех, кто старше нас. Мы должны сделать всё, чтобы они жили хорошо, даже если хлеб будет стоить миллион.
