Юрий Беликов
Родился в 1958 году в городе Чусовом Пермской области. Окончил Пермский госуниверситет им. Горького. Работал в районной и областной прессе, собкором газет «Комсомольская правда», «Трибуна», спецкором «Труда». В начале 90‑х входил в редколлегию журнала «Юность». Отмечен журналистскими премиями – им. А. Гайдара, им. Б. Полевого и Союза журналистов России. Стихи публиковались в журналах «Огонёк», «Смена», «Юность», «Знамя», «Урал», «Дон», «День и ночь», «Дети Ра», включены в проект Евгения Евтушенко «10 веков русской поэзии». Обладатель Гран-при и звания «Махатма российских поэтов» на I Всесоюзном фестивале поэтических искусств «Цветущий посох» (Алтай). Автор книг «Пульс птицы», «Прости, Леонардо!», «Не такой», «Я скоро из облака выйду», «Трещина на Голгофе (диалоги и предсказания)». Вёл рубрику в «ЛГ» «Дикороссы». Составитель антологий «Приют неизвестных поэтов» (2002) и «Сады и бабочки» (три века русской поэзии, 2022). Лауреат литературных премий – им. П. Бажова, им. А. Решетова и им. А. Дельвига. Награждён орденом Достоевского I степени. Живёт в Перми.
Я вижу
Я вижу из небытия
то, что уже не вижу я.
Торчащую в сугробе лыжу…
Я вижу, что её не вижу.
Кровавую в траншеях жижу…
Вы видите? А я не вижу.
Ылиту звёздную бесстыжу
не вижу я. А звёзды – вижу!
И даже собственную грыжу…
Щемит. Но я её не вижу.
Тарковского прошу я Мишу:
– Смени фамилию! Не слышу.
Но слышу Култышева Толю,
а с ним – Бурашникова Колю,
но чую Власова Андрея,
но чаю Нохрина Сергея,
с балконов рухнувших, убитых,
отверженных, незнаменитых,
кто с дикоросскою котомкой
шёл по Руси, как по Вселенной,
в ком умещались Фёдор Томский
и Александр Благословенный.
На новой кромке бытия
увидишь ты, что вижу я.
Кто приходил?
Как вызывают огонь на себя,
так в моём доме не убраны вещи.
Учит меня одноклассник, сопя:
дескать, все вещи умерших – зловещи.
«Мамину шубку из шкафа – долой!
Блузки и кофты – к подъезду иль храму…
Остерегайся приваживать маму –
ну как придёт за вещами домой?!
Только мне хочется переодеть
маму – я знаю, как холодно в яме.
Стало быть, шубка на плечиках – впредь
будет нужна замерзающей маме.
Блузки и кофты, и юбки, они –
не дикобразы, о них не поранюсь.
Мама шутила в последние дни:
– Может, и т а м я кому-то понравлюсь?
А вот капроновой ёлочке – жесть…
К празднику мама её наряжала.
Мне же без мамы и праздника мало,
да и разбитых игрушек – не счесть.
Впрочем, взглянуть мне ещё предстоит
на перевёрнутый мир как на чудо:
вытерта пыль, перемыта посуда,
ёлочка снова – в игрушках стоит.
Песенка про Пермь и три китайских розы
В Перми теперь крещенские морозы,
и водкой согреваются дружки.
Но там остались три китайских розы,
посаженные матушкой в горшки.
Над розами смотрящий –
Коля Глумов,
и розы никнут, глядя на него.
О, этот полный гномов
город Глупов!..
Но розам-то китайским каково?
Как цвет набрать, когда воротят рожи?
Там Пермь, там смерть,
там Анна, там кильдым*…
Но там остались три китайских розы
и если я вернусь, то – только к ним.
Недаром нож – по черенок по самый –
вживлён в землицу матушкою тут.
Нож проверну в замке, впуская маму,
и три китайских розы расцветут!
* Полный беспорядок, бардак, притон (местное).
Исход куртизанок
Встряхнув анабиоз до нашей эры,
вдруг из серванта ринутся на стол
разбуженные рюмки и фужеры,
чтоб за столом сидящие мегеры,
всё исчерпав, уматывали, мол.
И спросит, уходя, вполоборота,
пытаясь тайну разгадать жилья,
одна из них: – А это кто на фото?
Там, над столом?.. Так снять его охота!..
– Кто-кто? А это матушка моя.
Отцовский ремень. Искры
Отец стихов моих не понимал.
Сидел и слушал. Кулаки сжимал.
Один не понимал – на целый зал.
Вот так, непонимающим, и помер.
Но – стеклорезом – он по залу вёл:
«Эх, плохо, парень, я тебя порол,
а то бы нынче что-нибудь да понял».
Искрило из-под батина ремня –
он сталевара делал из меня,
и я ревел, но чувствовал, ревмя,
как чудный тот ремень преображает.
Жаль, из меня не вышел сталевар,
зато вошёл какой-то тайный дар,
что жар высокий преодолевает.
И я всегда не залу, а Отцу
читаю – снова слёзы по лицу! –
и всякому в том зале пришлецу,
что чем-то мне Отца напоминает.
Есть у меня спасительный светец –
тот и Отец мне, тот мне и Отец,
кто лишь один меня не понимает.
Брат по отцу, или Свидание с вишнёвым садом
Отец бы встретил меня не как брат:
во-первых, повёл бы в сад,
велел бы накрыть, во-вторых, на стол –
отведай вишнёвки, мол,
чтоб, в-третьих, я вспомнил не на ходу,
что рос в вишнёвом саду.
Но брат меня встретил не как отец:
во-первых, сорвал огурец
с гряды, какую копал ещё я:
– Похрумай! Гряда – твоя.
А прочего – нет. Во-вторых, нельзя.
И вишня помёрзла вся…
И, в-третьих, зачем ты приехал, брат? –
вперял он отцовский взгляд.
Я брату сказать не посмел: – Сынок!
Я стольких сейчас повидал,
кого ты и знать в том саду не мог
и сада того не знал.
Год 1978‑й. Русские грамоты
(Из переписки с Анатолием Култышевым)
Молчаливые, злые, скучные,
даже в смехе – зело серьёзные,
ходят-бродят Андреи Курбские,
ходят-бродят Иваны Грозные.
И, затянуты в джинсы нерусские,
что, как вера иная, нагрянули,
пишут шариковыми ручками
неспешащие русские грамоты.
В этих письмах – своя опричнина,
в этих письмах – своя боярщина.
Это личное стало личностно,
поелику оно – государственно.
Соловьи растолкуют курские
аж до самой литовской роздыми:
что напишут Андреи Курбские,
опровергнут Иваны Грозные.
Обучиться бы нам, искусникам,
не пальбе из ствола морозного –
переписке Андрея Курбского
и царя Иоанна Грозного.
Путь
Эшелоны смороженных трупов –
не объехать их и не пройти! –
ждут гудка тепловозного тупо
с двух сторон на запасном пути.
Это в гости друг к другу славяне
сообщением Киев – Москва
наконец-то съезжаются, вани,
но друг с другом не помнят родства.
Горбуны на Сибирской
…навстречу ему, в розовом свете весенней зари, важными и длинными шагами шла… с зонтиком в левой руке и с фиалками в правой горбунья.
Иван Бунин. «Роман горбуна»
По Сибирской шли два горбуна
то ли с горя, то ли с бодуна.
А как первый был горбун с рожденья.
А другого гнули убежденья.
А один горбун стихи слагал.
А другой снимал его и лгал,
дескать, у того – изнанка барса,
и всё ниже к первому сгибался.
И друг другу сделались равны,
стали неразлучны горбуны.
Сбросятся. Сподобятся по сотке:
всё равно им встретятся красотки.
Скажут, приголубив двух приблуд:
– Полюбуйтесь, люди: наш верблюд!
И тогда расколется над пьянкой:
– Это были Востриков с Маслянкой!
И пойдём вослед мы горбунам,
чтоб горбуньи не достались нам.
Слышите! Зовёт одна горбунья
Бунина Ивана в полнолунье?..
Иль помстилось так мне спохмела?
Иль горбатой улица была?
