Беседу вела
Мария Ануфриева
«Вражду между русскими и финнами и с той, и с другой стороны десятилетиями раскручивали какие-то злобные меньшинства, а вовсе не «объективные» исторические процессы», – считает писатель. Беседуем о новой книге «Второе пришествие варягов», жанр которой автор определил как «документальная грёза».
– Александр Мотелевич, публицистическую часть вашей новой книги «Второе пришествие варягов» можно сравнить с мощным основанием айсберга. Роман «Второе пришествие варягов» стал художественным итогом, вершиной изучения истории, культуры и общественной жизни Финляндии XIX–XX веков. Какую главную идею вы хотели провести через книгу, охватывающую такой большой период?
– Если под идеей понимать неотступную жажду придать отчётливость какому-то смутному чувству, то этим чувством у меня изначально была горечь: счастье было так возможно, но почему же его не случилось? В Финляндию я попал лет двадцать назад, занимаясь проблемой расселения «пней» (ПНИ – психоневрологические интернаты), в которых ментальные инвалиды подвергались пожизненному заключению, – этот опыт вошёл в мой роман «Интернационал дураков» («В долине блаженных»). Сейчас ситуация намного лучше, но расти ещё есть куда. В Финляндии меня поразило, как там нянчатся с людьми, от которых заведомо не может быть никакой пользы. Ещё меня там поразили чистота, доброжелательность – так почему же мы с этими милыми людьми воевали? Тогда-то я и начал вчитываться в историю Финляндии, вглядываться в её искусство и делиться добычей с публикой в виде журнальных статей. И постепенно их набралось на целую половину моей книги.
В итоге у меня сложилось впечатление, что вражду между русскими и финнами и с той, и с другой стороны десятилетиями раскручивали какие-то злобные меньшинства, а вовсе не «объективные» исторические процессы. Тогда-то я и придумал мифологию вымирающего карельского племени о людях разных пород. Люди-бобры обустраивают свои хатки, люди-петухи петушатся, соловьи свистят, а павианы убивают и унижают. Они-то и являются причиной войн, а вовсе не борьба за идеологии и рынки. Так что оставалось лишь выдумать мудрого правителя, «северного орла», который ставит первейшей задачей обуздание павианов. После победы в финской гражданской войне он выбивает большевиков из Петрограда и восстанавливает Российскую империю под именем ССДР – Союз Советских Демократических Республик. Он понимает, что слова важнее дел, и объявляет свою победу не контрреволюцией, а подлинной революцией. Он сохраняет красное знамя, но размещает на нём двуглавого орла, сжимающего в когтях серп и молот. После чего только и начинается воистину мирное сосуществование народов.
Здесь я дал себе волю подробно помечтать, какой могла бы сделаться история России, освобождённой от павианов.
А уже в современном мире некий безумный пророк предлагает избавиться от павианов при помощи вируса, который убивал бы только носителей павианского гена.
Это, так сказать, идейная схема, разработав которую можно было приступить к самой приятной работе – выдумывать людей, запутывать их в какие-то отношения, ситуации, придумывать финал, который концентрировал бы накопленный символический потенциал…
В общем, заняться самым увлекательным в мире делом – художественным творчеством. Ведь художники любят рисовать, а здесь было чем потешиться – буря на Онежском озере, любовь у очага в землянке, где когда-то ушла под землю белоглазая чудь, будущий спаситель России, тонущий в карельском болоте, снежные тоннели в зимней Финляндии, жизнь и приключения «северного орла», бандитствующие «жоржики», мучительная любовь к «принцессе на горошине», ужасы Гражданской войны в Карелии, форум борцов с павианами, вдыхающий смертоносный вирус…
Сам удивляюсь, сколько туда поместилось, в сравнительно небольшой роман. Сколько удовольствий доставило автору. Надеюсь, что-то перепадёт и читателям. Советую прочесть умную рецензию Юрия Гусева в шестом «Новом мире» за этот год.
– Какие архивные или малоизвестные источники стали для вас ключевыми, и что в них оказалось самым неожиданным?
– Архивные источники мне не понадобились, а вот все книги, которые мне удалось прочесть, были малоизвестными. По крайней мере, ни об этих книгах, ни о фактах, в них изложенных, я не имел ни малейшего понятия, как наверняка и подавляющее большинство читателей. Неожиданным же было всё.
– Образ пророка – старика Сааринена в романе напомнил мне роман «Пророк» Павла Мейлахса. При всей разности сюжетов есть в ваших пророках нечто общее…
– Общее у них – одержимость. Но пророк Павла Мейлахса циничен, он считает, что главная задача религии и философии – позволить людям одуреть социально приемлемым образом. А мой пророк уверен, что вещает истину. И даже предлагает техническое средство для осуществления своей утопии. Которой в финале, как всегда, суждено превратиться в антиутопию.
– Вы справедливо замечаете, что «книжный рынок не так уж медленно, но верно стирает с литературной карты мира целые страны», но также приходите к выводу, что тема русско‑финских отношений не значима для финского литературного канона, а если звучит, то вскользь, в связи с событиями Зимней и Второй мировой войны. Выходит логично: мы не особо интересны финским прозаикам, чья муза, по вашему меткому выражению, «ходит по земле», ну а современная финская проза – массовому читателю?
– Массовому читателю вообще неинтересна серьёзная культура. Она, строго говоря, продукт аристократического общества. А потому, чтобы её поддерживать и развивать, требуется какой-то аналог аристократии, занятой не суетным, а долговечным. В сегодняшнем демократическом обществе я не вижу никакой реальной силы, способной взять на себя эту миссию. Кроме государства. И если государство уйдёт из литературы, как когда-то мы требовали в утопическом либеральном порыве, серьёзная литература обречена на очень мизерное существование. А литература малых стран за рубежом – в первую очередь. Толпа никогда не откроет серьёзного заграничного писателя, если его не будет продвигать элита через создание какой-то шумихи. А самая громкая пустая бочка – это Нобелевская премия. Я давно написал об этом в статье «Фабрика фальшивого золота» («Иностранная литература», № 12, 2008). Так что задача ещё более сложная – как найти хорошего, но не нашумевшего автора и как перекричать гром пустых бочек. Я давно полушутя проповедую необходимость Аристократической партии, которая могла бы этим заняться. Поиском настоящего, а не фальшивого золота.
Теоретически Аристократическая партия и могла бы противостоять диктату рынка с его культом бабла. Хотя литература всё равно не может погибнуть. Как всегда будут рождаться люди с хорошим музыкальным слухом, так всегда будут рождаться и люди, ощущающие красоту художественного слова. А с красотой словесного образа не могут сравниться доминирующие сегодня образы визуальные. Мне уже приходилось писать, что зримые образы никогда не бывают так прекрасны, как словесные, именно потому, что они БЕСПЛОТНЫЕ. Ибо всё зримое подвержено критике личных вкусов, мод, а Джульетта или Ассоль всегда останутся прекрасными. Я уже не говорю о самых волшебных образах, вообще не поддающихся визуализации («когда подходила Ты, стройно бела, как лебедь, к моей глубине»), но то, что незримое может оказаться более чарующим, чем зримое, хорошо понимали ещё ранние романтики – у них все подряд героини были не просто красивы, но ещё и красивы НЕЗЕМНОЙ, АНГЕЛЬСКОЙ красотой.
Такая «страшная, сверкающая красота!» – кто бы из кинозвёзд мог сыграть гоголевскую мёртвую панночку? Софи Лорен, Элина Быстрицкая? Такой красоты просто нет в природе, реальная красота не пугает и не сверкает. Она сверкает только в слове. А красота – это не пустяк, она защищает нас от жестокости и безобразия реальности.
– Ваша книга с рассуждениями и выводами, созвучными современной внешнеполитической обстановке, точно расставляет акценты на философском уровне осмысления и принятия происходящих сейчас перемен. Наверное, когда вы приступали к сбору материала, и подумать не могли о том, сколь актуально она будет звучать?
– Нам свойственно длительные в масштабах человеческой жизни передышки принимать за конец истории. Хотя, боюсь, ближе к истине «Екклесиаст»: что было, то и будет, что делалось, то и будет делаться. Да и финал моего романа не особо оптимистичный.
– Жанр повествования вы определили как документальную грёзу. Оказалось, это очень точная оптика. Нет ли планов масштабировать применение такого инструментария на другие страны или регионы?
– Скандинавия после Финляндии уже не шевелит во мне отрадного мечтания. А вот Венгрия и Корея меня воодушевляют, тем более что в жанре публицистики я уже опубликовал книгу «Республика Корея в поисках сказки» в «Лимбусе» и статью «Венгерская рапсодия» в «Иностранке». Обе на основания относительно долгого пребывания. Хотя и не столь долгого, как в Финляндии. Погружаться придётся заново. Но я это люблю.
