Александр Кужель
Мама моя, святой человек, почти всю свою жизнь прожила в городе Глухове Сумской области, что на Украине. Учила русскому языку в школе. Растила двоих детей. С мужем не заладилось, так что дети стали смыслом и главной радостью жизни. Сын и дочь выросли и уехали учиться в столицы, окончили институты, завели семьи, да так и остались там жить и работать. Мама радовалась каждой хорошей новости, приходившей от них. Выйдя на пенсию, иногда жила у дочери в Москве по несколько месяцев, но затем непременно спешила домой, прихватив с собой фотографии «деточек», чтобы гордо рассказывать об их успехах соседям и знакомым.
Мы часто созванивались. Как-то летом во время такого разговора я услышал у неё лёгкое покашливание. Сказал, чтобы обязательно сходила в поликлинику и сделала рентген лёгких. «Не флюшку, слышишь, на ней ничего не увидят. Попроси именно рентген».
Мама легко просила для других и всегда стеснялась для себя. А через неделю сообщила, что всё хорошо, просто простуда, не сказав, что рентген ей всё-таки не сделали. А уже глубокой осенью по приезде в Москву у мамы обнаружили рак лёгких в последней стадии с метастазами в позвоночник. Мы тянули её, как могли, но через несколько месяцев она ушла, в последнюю минуту обняв детей и положив голову на плечо сыну.
После похорон я вернулся в Петербург и закрутился в работе и повседневной суете. А через несколько дней увидел на дереве, что росло рядом с нашим домом, одинокую ворону. Она сидела на ветке в нескольких метрах от большого окна спальни. Февраль был ветреный, морозы перемежались с оттепелью и мокрым снегом, а она всё сидела и сидела, изредка улетая и снова возвращаясь. Так продолжалось несколько дней. Я через форточку сыпал зерно и хлеб на карниз под окном, но ворона лишь тревожно поворачивала голову и, как казалось, внимательно за мной наблюдала. Только воробьи радовались такому случаю и днями стучали по железу, подчищая насыпанное.
– Наверное, это душа покойной матери прилетела с тобой попрощаться, – сказал коллега по работе, когда я поделился случившимся. Так продолжалось чуть больше недели, а потом ворона улетела и больше не возвращалась. Всё забылось, но и сейчас, спустя годы, когда где-то: у скамейки в сквере, на перроне или на улице, ко мне подходит ворона, я тихо говорю: «Мама, у меня всё хорошо. Мы помним и любим тебя».
Август прошлого лета выдался жарким. Город опустел – кто-то потянулся на юг, к морю, а кто-то выехал на природу, на дачи. Мы тоже жили в нашем небольшом дачном доме в сосновом лесу на берегу озера. В последние выходные месяца погода выдалась чудная: тепло, но не жарко, безветрие, а редкие облачка на бледно-голубом небе дополняли красоту пейзажа. После обеда я устроился на балкончике с чашкой кофе, предвкушая удовольствие от чтения новой книги.
Внизу по газону пробежала наша кошка, села, долго смотрела в сторону соседского участка, забежала в кусты спиреи у веранды и опять стала с опаской что-то высматривать в той стороне. Умная, осторожная, просто так не замяукает и не побеспокоит, а тут сама не своя. Меня заинтересовало происходящее, пришлось спуститься. Но ничего необычного вокруг не увидел. Привлекло внимание только воронье карканье в кронах сосен, что росли метрах в двадцати от дома. Это были вековые корабельные сосны с пышной зелёной кроной. Их высокие, стройные, почти метровые в обхвате стволы в лучах полуденного солнца светились медным отливом.
Подошёл поближе. Снизу сложно было что-либо разглядеть, но на одной из сосен, самой высокой, с ветки на ветку перелетали вороны, а другие кружили рядом. И все они взволнованно кричали, причём тон задавал высокий, но уже звучный голос явно молодого воронёнка. Из-за чего весь этот птичий базар? Только с другого конца участка с помощью театрального бинокля удалось рассмотреть, что в кроне одной из сосен в ветках запутался молодой воронёнок. Он отчаянно махал крыльями, пытаясь взлететь, но одна лапка, словно привязанная к ветке, не давала этого сделать. Вороны всячески старались помочь неудачнику, подлетали, тащили за крыло – всё безуспешно.
– Ничего, как-нибудь справится, выкарабкается, я-то что могу поделать? – попробовал успокоить себя и ушёл в дом. Дома пытался чем-то заняться, но больше десяти минут не выдержал. Вороньи крики о помощи продолжались, и слышать это было невыносимо. Вышел посмотреть. Всё то же самое. Крик молодого, его попытки вырваться из плена и взлететь, крики товарищей, кружащих над сосной…
Надо было спасать птицу, но как? Пожарная машина с лестницей к соснам не проедет. Включил компьютер и стал обзванивать всех верхолазов и альпинистов, работающих в районе. И вот удача! На том конце молодой голос попросил подробно описать ситуацию и сбросить фото сосны. Но сказал, что могут с напарником быть завтра утром.
– Надо сегодня, – давлю я, – птица не доживёт.
– Хорошо, заканчиваем работы через час и можем выехать, – наконец, отвечает он и называет цену почти в три раза больше, чем стоит спилить целую сосну.
– Идёт, – говорю я, – жду.
Ожидание было долгим. Конечно, выехали они не через час, а почти через два. Но, слава Богу, выехали. На сосне всё было так же – кричащее карканье, попытка освободиться, пауза. И так снова и снова. Появившаяся в воротах белая старенькая «Мазда» светилась надеждой. Водитель, крупный, круглолицый румяный парень, уверенно выбрался из машины, крепко пожал руку и неспешно стал выгружать амуницию из багажника. Второй, невысокого роста брюнет с тонким бледным лицом, сразу захотел посмотреть место работы. Они долго ходили вокруг сосны, выразительно переглядываясь, после чего старший тихо спросил: «Полезешь?» Второй посмотрел на сосну, на нас с женой и коротко бросил: «Пойду одеваться. Темнеет».
Я помогал, поднося вещи от машины к дому, а в это время старший довольно ловко со второй попытки забросил страховку. Но как только верхолаз обхватил сосну и стал крепиться, из небольшой, невесть откуда налетевшей тучи пошёл дождь, а порывы ветра стали раскачивать сосны и хлестать моросью по нашим лицам. Мы забежали под навес дома и стали ждать. Жена принесла кофе, кто-то закурил, но разговор не клеился, все смотрели на небо и величественно качающиеся стволы деревьев. Минут через десять ветер поутих. Все молчали, никто ничего не предлагал. И тут, словно почувствовав происходящее, воронёнок громко закричал и опять начал безнадёжную борьбу за спасение.
Верхолаз погасил окурок и пошёл к сосне. Он довольно быстро добрался до середины дерева. Трудности начались дальше. Ствол был мокрый и раскачивался на ветру, продвижению мешали сухие сучья и ветки, которые приходилось сбивать или спиливать. Каждый метр подъёма давался с большим трудом. Сосны качались, ветки гнулись и скрипели. Когда он подобрался к самой верхней части кроны, над сосной снова закружила стая ворон. Они громко кричали и опасно приближались к человеку. Невозможно было рассмотреть то, как он в гуще веток добирался до птицы. Но вот уже освобождённый воронёнок, истошно каркая и судорожно махая крыльями, стал падать вниз. Не успели мы ахнуть, как он приземлился на раскидистую ветку стоящей рядом сосны. Упал на спину, какое-то время лежал бездвижно, потом с трудом перевернулся и застыл.
– Господи, а как я сюда залез? – раздался голос сверху. Мы облегчённо рассмеялись, радуясь счастливому освобождению. В какой-то момент у меня мелькнула мысль попросить забраться на другую сосну и всё же снять птицу, но усиливающийся дождь и надвигающиеся сумерки этому помешали. Верхолаз насквозь промок и выглядел страшно уставшим. Он сразу пошёл к машине, а старший, глядя куда-то в сторону, нетребовательно сказал: «Мы не знали, что будет так трудно… Может, добавите…» Я добавил, и они уехали.
Темнело быстро. Птицу уже едва можно было различить. Дождь усилился. Мы промокшие и продрогшие вернулись в дом. Ночью я несколько раз подходил к сосне, шаря светом фонарика по земле и подсвечивая, насколько можно, ветку с сидящей птицей. После полуночи дождь прекратился. Ещё раз убедившись, что всё без изменений, ушёл спать, но, возбуждённый, смог уснуть только к утру.
С первыми лучами солнца выбежал на улицу. Было сыро и холодно. На листьях сверкали капли вчерашнего дождя. Громко и многоголосо пели птицы. Несколько ворон молча кружили над сосной, где на ветке головой вниз, сложив крылья, без признаков жизни висел наш ворон. Одна его лапка чем-то накрепко была прихвачена к ветке.
Шли дни, а птица всё также висела на сосне напротив дома, при каждом взгляде вызывая тяжёлые ощущения и необъяснимое чувство вины. Мне написал верхолаз, интересовался, что с птицей. Я сообщил всё как есть. Он долго извинялся и пространно объяснял, что, кажется, обрезал леску у самой лапки и что не может ничего понять. Помощи не предложил. Сентябрь в наших краях известен переменчивой погодой. Налетал ветер, хлестали дожди, сосны раскачивались, а птица всё также висела, словно прикованная к дереву.
Я перестал выходить на любимый балкон, что напротив той сосны, только по утрам выглядывал в окно, надеясь, что всё закончилось. Но всё было по-прежнему. Уехал по делам на неделю и по возвращении застал ту же картину. В конце концов, нашли верхолаза, который быстро снял птицу. За это время она высохла и была удивительно лёгкой. Глядя на её неповреждённое тельце, на чёрные, отливающие блеском перья, трудно было поверить, что ворон погиб больше двух недель назад. Только в глазу зияла дыра, а на одну лапку была намотана рыбацкая леска, которая другим длинным концом зацепилась за обломок сосновой ветки.
Я похоронил ворона рядом с соснами, выпил водки и наутро уехал в город. Через несколько дней вернулся. Случившееся забывалось. Всё пошло своим чередом. Опять стал устраиваться на балконе, пока не так холодно и можно в тишине почитать или поработать. Только иногда невольно поворачивал взгляд в сторону сосны и долго смотрел, как будто кого-то искал в её ветках. Через какое-то время, просматривая сайты военкоров о происходящем на фронте, увидел сообщение о том, что две недели назад наши уничтожили на границе Сумской области элитную группу спецназа ГРУ. В подтверждение были выложены четыре чёрно-белые фотографии военных в полной экипировке с оружием. Под фотографией старшего группы была подпись: «Дмитро Кужiль. Позивний «Ворон».
А через год спилили ту сосну. Она как-то враз пожелтела и стала осыпаться. Парень, срезавший ветки уже упавшего дерева, показал мне повреждённую кору и сказал: «Короед. Обычное дело».