 |
| Сцена из спектакля «Наша кухня» |
Обратившись в Оренбургском драматическом театре имени Горького к трагедии Шекспира «Ричард III», режиссёр Рифкат Исрафилов и художник Тан Еникеев так переплели и перемешали детали сценического пространства, что порядок в этом нагромождении эпох и стилей просматривается не сразу. Скелет динозавра (а может, другого какого доисторического жителя), миниатюрная гильотина, орущий телевизор (последнее, пожалуй, лишнее, и без того надоел, отвлекает только). То же и в костюмах: ни к какому времени не припишешь. И посреди этой (как оказывается) строго осмысленной конструкции рыскает небольшое бесформенное человекообразное существо, одетое поначалу в подобие курточки из звериных шкур. Ричард – Олег Ханов. Будущий король? Да господь с вами! И однако…
Потом существо несколько цивилизуется, а постановочный ход сработает: от динозавров, через хотя бы и неандертальцев – ну и так далее. Течение жизни в её основополагающих закономерностях. У них, у доисторических жителей, тоже ведь были свои разборки – между стаями, племенами, индивидами. И побеждал в этих разборках не обязательно – косая сажень в плечах, самый сильный и ловкий. Но обязательно тот, кто неповоротливыми своими первобытными мозгами ранее, однако, других добирался до некоего непременного правила, безошибочного жизненного кода.
Я видел сценических Ричардов, являвших собой мощную концентрацию зла, но оставался вопрос: почему не последнего разбора и значительного влияния люди склоняли перед этим злом головы? Исрафилов и Ханов ищут ответ. Разгадку безошибочного кода, непреложного правила, действительного на все времена, и получается вот что: умом не слишком сильным, но цепким и изворотливым, Ричард дошёл до понимания, что люди не последнего разбора не окажут ему должного сопротивления, потому что основные силы истратят на свары между собой, после которых у каждого из них рыльце окажется в пуху. Нужно только немного подождать, а там – бери их голыми руками и расставляй, как тебе надо. Или не расставляй, а просто спиши за ненадобностью.
В недавней премьере театра Российской армии «Царь Фёдор Иоаннович» речь шла о судьбе совестливого человека в бессовестном мире. Шекспировский спектакль в Оренбурге – о мире, который покинули последние совестливые люди, а остался Ричард со своим знанием безошибочного кода.
Что особенно замечательно в работе Ханова: его абсолютное зло разнообразно и многомерно, даже многокрасочно, если хотите. Он может быть страшен в гневе и будничен, принимая решение изуверское. Может быть совершенно убедителен в имитации доброжелательства и участия. А радость по поводу обретения наконец короны может продемонстрировать в таком ослепительно-уродливом танце, что только мороз по коже.
И ещё – почти детски наивное изумление: интригу запустил совсем простенькую, а человек попался, купился, о чём же он думал-то? Неужели опять о том, как обойти соседа по лестничной клетке? Один попался, другой купился, третий… И вот уже перед нами – толпа. Толпа людей, привыкших, притерпевшихся к злу в любых его проявлениях. Такова жизнь, а мы – сбоку, может, нас и не заденет.
Ох, заденет. Этот разнообразный изворотливый Ричард, если ему понадобится, проскользнёт в любую нору, заберётся в любую дырку.
Очень запомнились в этом спектакле Георг Бекингем и сэр Тиррел.
Респектабельный Бекингем Бориса Круглова – верный, надёжный соратник, однажды усомнился в абсолютной правоте Ричарда, всего только усомнился, о несогласии не могло быть и речи – и оказался за бортом: королю не нужны сомневающиеся, Не преуспел и Тиррел – обезьяноподобный бандит, согласившийся на убийство детей с готовностью, с охотничьим азартом: королю опасны идущие в злодеяниях дальше, чем он сам, а путь этот бесконечен. Зловеще-гротескная фигура Тиррела в исполнении Сергея Кунина до сих пор перед глазами.
Шекспировские злодеи кончают плохо: Ричард исчезает в дымных отсветах преисподней, и вместе с ним рушится созданная под стать ему многомерная, прихотливая сценическая конструкция: наступает время хаоса. И жутковатое ощущение: вдруг в этом багровом дыму, туманной неразберихе сделается, приоткроется чёрная дыра, а из неё высунется бандитская рожа, которую Ричард убрать не успел. А толпа покряхтит, почешется, да и начнёт прославлять – рожу. Дескать, куда денешься? А бесценный опыт веков и эпох, он нам зачем?
В книге «Воскресение Маяковского» Юрий Карабчиевский мимоходом замечает, что Маяковский мучительно завидовал драматургу Николаю Эрдману. Каких-либо доказательств этого весьма спорного утверждения не приводится, а для меня бесспорно вот что: два больших писателя, работавших в одно время и на, скажем так, одном жизненном участке, не могли не ощущать присутствия друг друга постоянно и остро, а о том, как и в чём выражалось это ощущение взаимного присутствия, можно только догадываться.
И «Клоп» Маяковского, и «Самоубийца» Эрдмана написаны в 1928 году, когда борьба с мещанскими, обывательскими настроениями была в самом разгаре, а как Маяковский относился к этим настроениям, и в частности, в пьесе «Клоп», – общеизвестно. Но вот в 1975 году выдающийся польский режиссёр Конрад Свинарский поставил «Клопа» в Национальном театре в Варшаве. Присыпкина сыграл выдающийся польский актёр Тадеуш Ломницкий. В финальных сценах спектакля волна сочувствия хлынула из зрительного зала на сцену: как же так, человека в клетку, за что? А Ломницкий–Присыпкин отчаянно рвался навстречу этой волне. Классический пример того, как создание художника оказывается объёмнее его первоначального замысла, а время выявляет этот объём, ранее незамеченный или недооценённый.
Эрдман, конечно, изначально сочувствовал своему Подсекальникову. Обывателю, по мере слабых сил стремящемуся сторониться бурных проявлений эпохи, что, наверное, и послужило причиной глухого запрета пьесы, во всяком случае, одной из причин. Но вот и Ярослав Смеляков, которого уж никак не упрекнёшь в недостатке гражданственности, написал, правда, значительно позже, в 1966 году:
Персонаж для щелкопёров,
мосэстрады анекдот,
жизни главная опора,
человечества оплот…
Не ваятель, не стяжатель,
не какой-то сукин сын –
мой приятель, обыватель,
непременный гражданин.
В общем, в связи с «Самоубийцей» есть над чем подумать, и режиссёр Владислав Константинов думает, а толчком для размышлений, не исключаю, было то обстоятельство, что в труппе вверенного Константинову Театра Русской драмы и комедии Республики Калмыкия, работающего в Элисте, есть актёр Александр Щеглов. Говорю это ответственно, потому что знаю Щеглова: более органичного исполнителя ролей «маленького человека» трудно себе представить.
Но Константинов и Щеглов пошли дальше моих ожиданий. В спектакле заслуживающий всяческого сочувствия маленький человек поднял голову и заявил – ни много ни мало – о своём праве быть самим собой, а не частицей толпы, кем-то куда-то ведомой. Тихий, всегда старающийся быть неприметным, с каким же достоинством произносит Щеглов–Подсекальников свои ключевые слова: «Вот я стою перед вами, в массу разжалованный человек, и хочу говорить со своей революцией»… А ему, кроме разговора с революцией на равных, что ещё-то нужно? «Тихая жизнь и приличное жалованье». Ну и чтоб ненароком в клетку не посадили – за нежелание быть разжалованным в массу. Заслуживает человек, чтобы эта скромная мечта воплотилась в реальность?
Ведь когда люди становятся толпой, когда их разжалуют в массу, случаются самые страшные катастрофы. Об этом и у Шекспира есть в том же «Ричарде». Сходятся, соединяются самые разные, предупреждающие, предостерегающие голоса, из самых разных сфер и эпох. Что же должно произойти, чтобы соединение это утратило актуальность, оставшись исключительно при историко-культурном интересе. А то неловко получается, неуважительно, хотя бы и по отношению к неандертальцам. Что же они, со своим опытом, промелькнули на земле бесследно, зазря?
Действие спектакля «Наша кухня» Самарского академического театра драмы имени Горького происходит в послевоенные годы, именно в этих местах человеческого обитания. Сценический текст – автор идеи Алла Коровкина, режиссёр-постановщик Валерий Гришко – основан на советских песнях, в своё время любимых и популярных. В своё время? Ну, ладно, у меня ностальгия, но как быть с неистово аплодирующими ребятами, которых в зрительном зале большинство? Спектакль этот – гимн коммунальной кухне тех лет, да простят мне музыковеды (песни, гимн) неточность терминологии. Сам я в коммунальной квартире не жил, о чём не жалею, однако у друзей бывал, и как же не помнить те кухонные посиделки – со свободными разговорами под немудрёную студенческую выпивку и закуску. И чувствовали мы себя тогда, в конце 50-х, не разжалованными в массу (у многих, правда, это потом прошло), а достойными участниками человеческого сообщества, которым помогает жить соседство таких же вот, не обезличенных.
Артистам из «Нашей кухни» в оперном театре, конечно, делать нечего, да и не надо им туда, у них своё, они владеют искусством в драматической композиции из массовых песен рассказать о человеческой судьбе, которой прониклись, напомнить об атмосфере, в которой эта судьба складывалась. Об атмосфере военных и послевоенных лет.
В правдивых и честных спектаклях, обращённых к тому времени, мы снова видим непременных граждан, которых так не хватает современной сцене.
В городе Кудымкаре Драматический театр имени Горького показал хорошую пьесу хорошего драматурга Владимира Гуркина, недавно от нас ушедшего, – «Саша, Ваня, с ними Римас». Началась война, мужики из уральской деревни ждут повесток, но узнают, что стали жертвами доноса и за ними вот-вот придут откуда следует. Что остаётся? Бежать… Туда, где поблизости формируется эшелон на фронт и можно записаться добровольцем. Война большая, фронт большой, попробуй, найди… Никто не помешает – Родину защищать. А дома остаются женщины – работать из последних сил во имя Победы, да ещё хранить домашний очаг, оберегать его от любителей строчить доносы и сводить счёты.
Главные исполнители в спектакле – Галина Кудымова и Анатолий Попов, назову их, а по справедливости надо было бы назвать всех – настолько получился ровный и сильный, а главное – верный по тону ансамбль. Не знаю, что говорил, что объяснял своим артистам режиссёр Сергей Андреев, но мера проникновения в человеческую сущность героев, в их жизненный контекст такова, что вспоминаешь великие спектакли Льва Додина по великой прозе Фёдора Абрамова. Театр ощутил своим то время, которое ни один из участников спектакля, наверное, не застал. В этом, извините за старомодность, – нравственная позиция, особенно существенная, когда граница между тем, что можно и что нельзя, что хорошо и что дурно – стирается до полного исчезновения. А здесь перед нами герои, которые понятия достоинства и моральных норм не формулируют, но поступают неукоснительно в соответствии с ними.
Кудымкар – город маленький и Стерлитомак – маленький город в Башкортостане. Маленькие театры маленьких городов делают большие – по внутреннему масштабу – спектакли.
Стерлитомакский театр драмы в постановке режиссёра Азата Зиганшина показал пьесу Флорида Булякова «Москва–Васютки» – для двух старых актёров. Супружескую пару, доживающую свой век в списанном вагоне на неприметной станции, играют Филарет Бакиров и Ниса Бакирова. И снова – какое-то магическое соединение с внутренним миром героев, когда мне, зрителю, говорят: они такие, иными быть не могут, а я, зритель, безоговорочно соглашаюсь.
Было у этих стариков, многое было – дети, война, работа – а теперь совершеннейшая обочина, ничего не осталось. Кроме нежности друг к другу и ясного ощущения, что за прожитое не нужно стыдиться, что всё у них в основном было правильно. Много это или мало?
Недавно узнал, что артист Филарет Бакиров скончался. Светлая ему память.
И опять Ярослав Васильевич Смеляков вспомнился.
Спервоначалу и доныне,
как солнце зимнее в окне,
должны быть всё-таки святыни
в любой значительной стране.
Приостановится движенье
и просто худо будет нам,
когда исчезнет уваженье
к таким, как эти, старикам.
Спектакли, о которых шла здесь речь, были показаны на театральных фестивалях «Навруз» в Уфе, имени Н.Х. Рыбакова в Тамбове, «Гостиный двор» в Оренбурге. Только сейчас, закончивши текст, обратил внимание: три театра из пяти упомянутых – имени Горького. Не поддались как-то недавней суете переименований. Хорошо, что не поддались. Лучшие сценические работы нашей провинции пробиваются к тем идеям и мыслям, к тем жизненным и художественным пластам, до которых в столичных театрах руки доходят всё реже.
УФА–ТАМБОВ–ОРЕНБУРГ
