Алексей Левшин. Живые цветы.
– СПб.: Алетейя, 2025. – 499 с.: ил.
Александр Карпенко
Алексей Левшин – умный собеседник. У писателя – широкий кругозор и большая осведомлённость в различных сферах искусства. Его автобиографические «Живые цветы» по причудливому пересечению разных тем и жанров напоминают «Опыты» Мишеля де Монтеня. Книга открывается рассказом «Всё, что я забываю», который я рассматриваю как ключ к творческому методу писателя. Память и забвение у Левшина – почти синонимы. Жизнь, которую «забыл» автор, оказывается настолько живой, что картины прошлых лет не хотят уходить из памяти. Только вспоминать порой больно. Перед глазами встают раненая крыса, попавший под машину котёнок Мурзик, «в бинтах с кровавыми пятнами». Воспоминания бывают «со слезами на глазах». Писатель предлагает нам поразмыслить, из чего состоит наша память, и его произведения способствуют духовным исканиям читателей. Память у Алексея – это калейдоскоп, в котором недостающее можно восполнить художественными средствами. Ретроспекция включается у автора с того момента, когда ему исполнилось два года, и глубина его памяти, её «раннее созревание» удивляют.
Рассказы Левшина захватывают. И, пожалуй, главное в произведениях автора – его способность к анализу и синтезу. Детали снабжены у писателя яркими и точными формулировками, которые отражают невидимую поступь времени: «И вот на дворе – шебутные и бессмысленные 90‑е, прожевавшие и выплюнувшие на ветер все наши семидесятилетние надежды». Мне интересно всё, о чём пишет Левшин. И дело не только в языке его произведений – у писателя необычная оптика. Автор умеет останавливать мгновение и делает это без видимых усилий. Вот так, запросто, Алексей «остановил» на Старом Арбате известного писателя Юрия Нагибина, вникая в его мысли, навеянные чтением замечательного «Дневника» (рассказ «Человек и улица»).
Алексей Левшин внимателен к деталям. Автор помнит много такого, на что другие совершенно не обращают внимания. Вот кому, скажите, интересен приезд к дому мусорной машины? Но маленький штрих становится в произведениях Алексея поэзией. Читаем у автора: «Мусорная машина подъезжала всегда по утрам и всегда так незаметно». А ведь рассказ не об этом. Но убери из него такую деталь – и повествование обеднеет. Неудивительно, что Левшин подробно и детально описал рождение своего ребёнка, во время которого присутствовал. До недавних пор я был убеждён, что появление на свет ребёнка – тема сугубо женская. Но для настоящего писателя не существует гендерных ограничений, что и подтверждает опыт Алексея Левшина.
В новой книге Левшина слышится сильная французская нота. И разгадка здесь проста: автор книги, как в своё время Николай Гумилёв, учился в Сорбонне. Отсюда и французские сюжеты в его произведениях. Причём писателя интересует не только время его пребывания на французской земле. Проникновенный рассказ посвящён у Левшина судьбе певицы Надежды Плевицкой, которую в годы расцвета её таланта принимали даже в императорском дворце. Левшин рассказывает нам «белую» версию её судьбы, ту, в которой певица ничего не знает о сотрудничестве мужа с НКВД. Это болевая точка в эмигрантской жизни того времени, о которой мы хорошо осведомлены по биографии Марины Цветаевой. Сотрудничество с большевиками было для русских эмигрантов искушением, перед которым не каждый мог устоять. Выбор стоял так: голодная жизнь за границей, когда нечем платить за жильё, – или некоторая обеспеченность с надеждой на возвращение в Россию. Люди верили, что их не обманут, но работа, которую им предлагали, была грязной, связанной с похищениями и убийствами. А шли на неё, как правило, слепые романтики.
В рассказе «Мадам Надья» Левшин рисует образ интересного героя – французского инспектора Анри Кервадека, увлечённого литературой. Анри вынужден по долгу службы заниматься нелюбимым делом, допросами. Мы можем судить по нему о французском менталитете, о страхе французов перед германским нашествием. Этот образ, как и портрет самой Надежды Плевицкой, выписан у автора очень ярко. Рассказ Левшина ставит непростые вопросы: что есть верность стране? Что есть предательство по отношению к ней? Какая Россия – истинная: дореволюционная или большевистская? Как не стать коллаборационистом? По своим задачам «Мадам Надья», несмотря на небольшой объём, воспринимается как повесть. Инспектор Кервадек, который допрашивал Надежду перед её гибелью в тюрьме, также погибает – от рук гестапо. Герои Левшина вызывают сочувствие. Автор хорошо владеет диалогами, а «склейка» сюжета у него необычна и напоминает кино. То, как он соединяет разнородные фрагменты повествования, – его фирменное ноу-хау.
В «Живых цветах» мы видим разнообразие жанров повествования. Писатель создал уникальный образ Мстислава Ростроповича, с которым был лично знаком. Ростропович – неистощимый выдумщик и патриот родной страны. Истории о том, как он открывал музей любителя выпить, гениального композитора Мусоргского и как пришёл однажды с Рихтером в масках крокодилов к жене Булгакова, невозможно забыть. Повествование о Ростроповиче – просто бурлеск. Левшин отражается в своём герое, как в зеркале, поскольку и он – блестящий рассказчик, который ценит это качество в других людях. Богатая событиями биография автора, его пытливость и талант создают полотна «Живых цветов».
Это интеллектуальное путешествие во все времена. Меня не удивили в книге имена Флоренского и Достоевского. А вот имён Мазаччо, Лавкрафта и Ван Донгена я точно встретить здесь не ожидал. За прозой Левшина стоит не только актёр, но и культуролог. Автор хорошо разбирается в классической живописи, и не только в ней. У него это не просто перечень имён. В итальянских путешествиях представлены очень редкие, эксклюзивные факты. Например, итальянский художник Чима да Конельяно, оказывается, повлиял на живопись нашего Врубеля, чей юбилей мы отмечаем в этом году. И у Левшина это не просто эрудиция, а глубокие знания.
Для меня он – писатель-мыслитель. Трогательные страницы посвящены у Левшина судьбам предков («Улицы моих стариков»). Вот что говорит автор о жизни старшего поколения: «Наши родственники раньше жили страшно, мучительно, непросто, но не было в их жизни всепоглощающей суеты, как случается это у нас. Вот и выходит, что это была прекрасная жизнь». Всё познаётся в сравнении, и хорошо принадлежать поколению, появившемуся на свет уже после Гражданской войны и сталинских репрессий. Сильные жизненные потрясения, как заметил Бальзак, исцеляют от мелких страхов. Вот только стойкость не передаётся по наследству. Детям и внукам приходится начинать с нуля.
Рассказы Левшина трогательны, иногда сентиментальны. Это русская душа во всём её многообразии, в глубинах и падениях. Автор понимает и принимает своих героев, словно бы поочерёдно в них перевоплощаясь. Ради естественности речи он использует в рассказах развоплощение жанра и развенчание того или иного избитого художественного приёма. «Широкий» писательский путь Алексея Левшина оказывается «узким» в реализации большого количества замыслов. И книга издательства «Алетейя» как нельзя лучше отображает многообразие таланта писателя. Рассказы автора проиллюстрировали его супруга Анастасия и его дети, София и Гавриил Левшины.
В заключение хочу вернуться к тому, с чего начал, – к теме памяти. Память у автора оказывается обратной перспективой забвения. Она напоминает мифологическую амфисбену, которая способна двигаться как в одну, так и в другую сторону. Считается, что мы помним и забываем примерно одинаковое количество событий, но это не совсем так. Память человека не всегда поддаётся контролю. Например, мы изо всех сил пытаемся забыть что-то неудавшееся, позорное или ненужное, а оно, как назло, помнится пуще прежнего. На ум приходит знаменитое постановление древних греков: «Забыть Герострата». Но из этого, как вы помните, ничего не вышло. Не всегда получается справиться с причудами памяти и у героя автобиографических рассказов Алексея Левшина. Он называет пограничное состояние между памятью и забвением «сумеречным состояниям сознания». Но творчеству это только помогает, создавая необходимый объём бытия.
