«Вы этой тоски не поймёте…»

Никто по-настоящему и не разглядел, а сама наволочь даже не всколыхнулась в июне двенадцатого, когда Вадим умер, и скорее затекла в образовавшуюся после его ухода ямку. Только друзья, пока он ещё был жив, успели – скинулись на книжечку да устроили подборки – сначала в питерском «Русском писателе» и только потом (как водится) дома – в иркутской «Сибири». Всё остальное – второй сборник с претенциозным названием «Марш славянки», большая и неровная публикация в «Нашем современнике», шоковое и вместе восторженное восприятие Ярцева теми, кто впервые открывал для себя его трудную лирику, – катилось своим чередом. Но уже без Вадима.

Сознаюсь, я тоже не увидел и не услышал, хотя он, как говорится, «жил на этой же планете и даже в городе одном». И только когда отлепило мёртвые водоросли, всю эту слизь и тину, оплетшую имя Вадима при его жизни по праву измышленного родства, но отброшенную на камни, едва подуло чем-то горьким, однако же и справедливым, – наконец проблеснула чистая вода и стали видны донные камушки.

Это были стихи.

Их, реденько вкраплённые в выпуски районной газеты, где отчёты о литературных заседаниях, старательно забалтывало косноязычье стихотворцев, вероятно, воспринимавших Вадима Ярцева как явление одного с ними порядка. Заболтать, переговорить, сделать неслышным и невидным они смогли. Пока сам поэт, чудесно продолжившись на этой земле своими правдивыми стихами, не стал чем-то таким, чему не страшно даже молчание.

…О Ярцеве известно сравнительно немного. Родился в 1967-м под Новосибирском, с пяти лет жил в Усть-Куте – небольшом портовом городке на севере Иркутской области. Рано научился грамоте, в три года читал наизусть огромными кусками. Увлекался фотографированием, музыкой, коллекционировал грампластинки. Играл в шахматы. Участвовал в дискуссионных клубах, но при этом был замкнут и добр. Любил Высоцкого, Рождественского, Самойлова…

Окончив школу, поступил на исторический факультет Новосибирского государственного университета. Со второго курса его забрали в армию, служил в Сызрани. На гражданке – а это были перестроечные годы – сменил множество профессий. Работал грузчиком, диспетчером, начальником смены, мастером по отгрузке леса, сторожем… И все эти годы писал стихи. С публикациями долгое время не получалось: совестливая поэзия Вадима Ярцева оказалась невостребованной в новой России.

Но сломало его не это.

В 2001 году, после смерти матери, которую Вадим очень любил, изменилась его жизнь. Наступили дни, когда не было возможности устроиться на работу. Интересы в той области, которую он любил и знал, не совпадали с требованиями работодателей, не хватало сил для реализации планов. Не подхлестнул и 2008-й, когда сбылась мечта – заочно выучился на историка в Иркутске. Преподавать всё равно почти не пришлось. Уже не было здоровья. Всё меньше становилось радости от жизни. Веры.

«Нашему поколению очень не повезло. Воспитанные в советских традициях, мы в большинстве не были готовы к новым временам, жёстким и циничным. Пришлось ломать себя на ходу. Наиболее способные, конечно, оказались наверху, а многие растерялись. К таким растерявшимся причисляю себя и я. В своих стихах я попытался выразить мироощущение своего поколения…» – написал Вадим в аннотации к своей первой книжке, небольшой тираж которой, расфасованный в коробки, он с таким трепетом получал в местном почтовом отделении.

Первая книжка, последняя радость… Это произошло за два года до смерти – 4 июня 2012-го Вадима не стало.

Он умер в сорок пять. Остались любимая сестра и престарелый отец. И рукописи, часть которых разобрана и опубликована в провинции. Прискорбно, но посмертной пристанью поэта зачастую выступают такие издания, в которых он прозябал всю свою короткую жизнь, не умея до нас докричаться. Тина и мёртвые водоросли тут как тут, а ведь прошло всего четыре года.

Вместе с тем живёт уверенность, что в сорок пять Вадим не закончился, а лишь начинается. Надо только всем нам не пропустить это начало.

Метаморфозы