Я пришёл в шинели жёстко-серой...

Когда на смерть идут – поют,

а перед этим можно плакать.

Это из первого и из главного – солдатская истина всех времён. С песней шли на неприступный Измаил, а в Великую Отечественную возрождались старые песни и слагались новые. Преемственность воинской песни – одна из тайн русской поэзии.

…И всё же есть такой род поэзии – героика. Всё начиналось с Гомера, а у него и сатира, и страсти, и рассуждения о природе вещей – всё разворачивается вокруг сражений. Воинская героика – в истоке поэзии, и в этом нелегко признаться самому себе во времена, когда слово «пафос» воспринимается как презренное клеймо, а стихотворцы предпочитают показывать реальность с налётом иронического снобизма. В стихах (да и не только) всё меньше мужского, всё меньше человеческого. Тем дороже для нас лучшие поэты фронтового поколения. Рядом с ними нынешние голоса кажутся какими-то компьютерными. Куда синтезатору супротив гармони или трубы.

Cемён Петрович Гудзенко прожил тридцать лет, но с послевоенных портретов на нас смотрит человек совсем не моложавый. Десять лет он преодолевал боль и умер, как и предсказывал, – «от старых ран». В поэзии сбываются пророчества – только не кокетливые, которых пруд пруди. Редко встретишь столь крепкую сцепку жизни и строк, войны и поэзии.

Стихотворение, известное многим по первой строчке – «Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели» – называется «Моё поколение». Но, даже если бы Семён Гудзенко поскупился на заглавие, мы бы расслышали в этих строках голос поколения. Нынешние школьники, увы, глуховаты к поэзии, если речь не идёт о песне. Но на эти стихи они отозвались одним словом: «Мощно!» С полуслова понимают Гудзенко и наши новые фронтовики – те, кто вернулся с афганской и чеченской войны.

В первой строчке – образ жизни, который мы почти утратили. Можно обозвать это ницшеанством, перелетевшим в Россию вместе с буревестником революции. «Надо уважать человека! Не жалеть… не унижать его жалостью…» – это говорит Сатин у Горького, а поколение Гудзенко читало Горького внимательно. Легче всего осудить эту «программу сверхчеловека» с удобных сусальных позиций. Можно почитать и блогеров-литераторов, которые жалуются беспрестанно. Сплошные рыдания: недооценили, обманули, недодали. Торжествует сострадательный, но безвольный Лука, да и вообще Горький «не в тренде». Нытьё – то ли наигранное, то ли нервическое – нынче в порядке вещей. Наверное, и у Гудзенко где-то между строк можно расслышать и жалобный мотив: в настоящей поэзии есть все оттенки. Но слабость не побеждает его. Долг воина, мужчины по иерархии выше любой слабости. Перед нами не машина, не механизм, в каждом слове – тревога, напряжение. Доблестью здесь считают не слабость, а силу, волю. А ещё – «работа». Они мечтали найти её после Победы, а иначе кровь заплесневеет. Таков был век – то ли золотой, то ли железный:

это наша судьба, это с ней

мы ругались и пели,

подымались в атаку

и рвали над Бугом мосты.

…Нас не нужно жалеть,

ведь и мы никого б не жалели,

Мы пред нашей Россией

и в трудное время чисты.

Таких посланий в мировой поэзии мало: слишком многое должно совпасть и переплестись. Тут и личное кредо, о котором Гудзенко заявляет запальчиво, и шум времени, и надрыв, и торжество… Панорама и завещание! И, если мы уж вспомнили Горького, нужно назвать и Киплинга – ещё одного литературного предшественника Гудзенко. Тут и «Завет», и «Бремя белых» где-то рядом – несмотря на «идейные разногласия».

Вот когда мы вернёмся

и победу штыками добудем –

всё долюбим, ровесник,

и работу найдём для себя.

Оказывается, можно верить в понятие «мы» – и не потерять в многообразии своего голоса. И мы себя обкрадываем, если считаем, что поэзия – удел и участь индивидуалистов. И об этом тоже нужно говорить, если выпала честь «разбирать» со школьниками «Моё поколение».

Давно приспело время для научного издания стихов и записных книжек Гудзенко. Как могли проглядеть его издатели в год шестидесятилетия Победы? Без книг Гудзенко неполной выглядит и серия «Библиотека поэта», и «Литературные памятники». Думаю, это не простое недоразумение: много лет нам прививали безвольность и декаданс, голос Гудзенко в такие времена почти не слышен. Но постоянно пробавляться безволием нельзя.