«Я прожил жизнь свою неправо»

Александр Мелихов

Евгения Шварца от меня несколько десятилетий заслонял Чехов. Он долго мне казался «концом литературы»: от писателя требуется только зоркость, точность, все драмы и трагедии можно найти в повседневности. А сказки, даже сказки для взрослых, представлялись мне каким-то детством. Но шварцевский «Дракон» так меня изумил, что я немедленно проглотил не только все пьесы Шварца, до которых сумел дотянуться, но и все воспоминания о нём, невольно толкуя всё в пользу нового кумира. И попутно обнаружил, что я сам живу в его бывшей квартирке в писательском «недоскрёбе» на канале Грибоедова. Возможно, присутствие его тени заставило меня особенно остро ощутить недостаточность реалистического метода, требующего будничного правдоподобия. И сейчас, в год 130‑летия со дня рождения Евгения Шварца, мне захотелось снова вглядеться в его прошлое, уже не пытаясь во всех мелочах усмотреть приметы будущего великого сказочника.

Выпишу несколько цитат, начиная с Майкопского реального училища (имена мемуаристов опускаю, они ничего нам не скажут).

«Это был удивительно весёлый, общительный, проказливый мальчик, выдумщик на всякие интересные дела, великий имитатор любого голоса, особенно собак, потешавший нас до слёз. Но вместе с тем мы видели в нём большого несмышлёныша в быту».

Однако этот несмышлёныш оказался способен вступиться за унижаемого новичка: «Однажды Женя Шварц стукнул кулаком по парте и выдал маленькую обвинительную речь о хамстве».

Но по отношению к преподавателю – Французу – оказался способен на довольно злую шутку. Бедный Француз, которому реалисты и без того докучали рисунком совы на доске, разнервничавшись, написал «царь александр» со строчной буквы. «В одно мгновение Женя импровизирует в голове сценку и при помощи товарищей всего класса распространяет свою идею. Как один человек, класс по сигналу Жени встаёт и, стоя смирно, исполняет государственный гимн. Француз в недоумении таращит глаза и пытается понять: в чём дело? Ответ ясен: «Вы оскорбили царя, написав его имя с маленькой буквы на доске на глазах всего класса! Мы должны немедленно доложить инспектору – ведь за это полагается каторга!» Мы начинаем выходить, Француз со слезами на глазах бежит вслед и уверяет, что это ошибка… В конечном счёте мы возвращаемся в класс с предупреждением на будущее время, а бедный Француз боялся даже пожаловаться или рассказать о случае в учительской».

Не могу одобрить.

«На наших училищных вечеринках Женя всегда и с большим успехом выступал с мелодекламацией. …Женя, выступая, совершенно менялся – и фигура, осанка и голос становились другими».

«Во время одного из посещений больницы Жене в голову пришла идея поспорить со мной, что я не смогу поцеловать в морге мертвеца. Я принял пари с условием, что Женя сделает то же два раза».

Шутка совсем уж невесёлая.

Ещё один экстравагантный эпизод на прогулке с дружком в лесу.

«В том же лесу мы однажды поссорились. Это было всего раз за нашу дружбу. Оба сели под деревьями довольно далеко друг от друга (по некоторой надобности). По примеру Жени я решил провести инсценировку и неожиданно заорал диким голосом: «Женька! Волк!» (а волки там не были редкостью) – и быстро полез на дерево. Женя, не приведя себя в порядок, тоже бросился на дерево, а разобрав, что я его разыграл, очень рассердился… До прихода к нам домой мы помирились, причём Женя поставил условием, чтобы я съел живого, средних размеров дождевого червяка и записался бы к нему в «тайный литературный кружок».

В этом кружке не было, по-моему, ничего «тайного». Женя устроил его в своей комнате под влиянием симпатичного семейства доктора В.Ф. Соловьёва, имевшего дом напротив квартиры Шварца, где бывал с Женей и я. Этот дом слыл «красным», там часто бывал и Лев Борисович Шварц, бывший в очень хороших отношениях с В.Ф. Соловьёвым, обаятельным человеком и известным врачом.

В свой кружок Женя привлёк 5–6 реалистов, и мы, собираясь в Жениной комнате 1–2 раза в неделю, читали сообща немногих вольнодумных, но не весьма «опасных» авторов (вроде Гаршина). Указывал материалы отец Жени».

«Довольно долго Женя был увлечён Милочкой Крачковской, скромной, тихонькой и худой девочкой, которой был верен, на моей памяти, три года – до окончания курса. Они часто гуляли вдвоём в городском парке, о чём-то тихо, но увлечённо разговаривая. Милочка была очень чистенькая и аккуратненькая пай-девочка, а Женя несколько небрежен в костюме под Чайльд-Гарольда».

«В жизни класса Женя всегда был горячим участником и «патриотом».

«Мальчиком он был слегка жирноватый. Турник и параллельные брусья были ему недоступны. <…> В рисовании ничем не выделялся. Был обыкновенным учеником. Его сильно тянуло к людям. Он был застенчив. Очень любил шутку, остроту. Всегда, когда он появлялся, он вносил большое оживление». Застенчив, но вносил большое оживление? Ну ладно.

Осенью 1915 года на московском юрфаке он показался «простоватым и скромным». В Ростове рубежа 20‑х «Женя оставался простым и скромным, но у него уже не было растерянности и робости студенческих лет. Он играл в «Театральной мастерской» довольно много, часто ответственные роли».

«Летом 1921 года в одном из ростовских садов некоторое время существовал «Студенческий театр малых форм». В этом театре Женя Шварц работал как конферансье. Он очень легко овладел этим сложным искусством. Это был конферансье живой и остроумный, только, может быть, слишком тонкий для случайного «садового» зрителя. В перерывах между номерами он исполнял живые весёлые сценки, насколько помню, очень остроумные. Я очень удивился, когда узнал, что он сочинил их сам. Помню, что тут впервые мне пришла неожиданная мысль: а, пожалуй, у нашего тишайшего Евгения Шварца есть литературный талант».

«С животными он обращался мило и просто, они были его друзьями, постоянными собеседниками, подлинными «меньшими братьями». Помню его разговор с двумя кошками, они очень внимательно прислушивались к его словам и нежно мяукали ему в ответ. Это была подлинная беседа, или, как торжественно говорят, «диалог».

По-моему, он знал все оттенки собачьего языка. Ещё в юности был у него эстрадный номер. Суд. Выступления свидетелей, обвинителя, защитника, подсудимого – всё это различные оттенки лая, всё это на собачьем языке.

Да что там собаки – мы с ним однажды гуляли по Комарову ранней осенью, и он разговаривал с воронами и сороками на их «диалекте». Уморительно свистел, и они ему отвечали».

«Время было адски трудное. Помню, однажды я пришёл в гости к Жене. На кухне в тазу он лепил пирожки из угольной пыли. Дело в том, что штыб, не собранный в комок и не спрессованный, не горел в печке. В промороженной квартире, в ледяной воде Шварц занимался этим мрачным делом. Работал весело. Я стоял рядом и не мог взять в толк, что он колдует. Его пирожки вовсе не были пирожками. Из штыба он лепил какие-то фигурки вроде зверюшек, человечков. Но штыб – не глина. Ничего похожего не получалось. Они разваливались, не подчиняясь рукам «скульптора». Но так было легче и занятнее готовить топливо. Руки его были черны от угольной пыли, лицо напряжено. Он играл в какую-то игру, и игра увлекала его».

В «Сумасшедшем корабле» Ольги Форш «Геня Чорн» снова изображён как любимец публики и остроумный импровизатор.

А вот один из тогдашних «Серапионовых братьев» Михаил Слонимский, который вместе со Шварцем в начале двадцатых «укреплял» в Донбассе пролетарскую печать, вспоминал о Шварце более почтительно.

«В его шутках и пародиях, в его импровизациях на наших вечеринках вырастал оригинальнейший писатель, наделённый редким и едким даром сатирика. Но этот дар далеко не исчерпывал всего характера и таланта Шварца. Шварц явно не собирался так уж сразу стать писателем-сатириком или юмористом. Не торопился. Похоже было, что он не нашёл ещё для этого своего дара такого применения в литературе, которое могло бы удовлетворить его, и бережёт его для каких-то серьёзных целей, а пока что только забавляется им и забавляет друзей».

«Чего же это Женя стесняется или боится, когда другие с маху кидаются в омут и потом терпят все бедствия критических водоворотов и редакционных коряг? Я опять было пристал к нему, но он отмахнулся:

–  Мишечка,  – сказал он коротко и нежно,  – я не умею».

И только в начале 20‑х «Кочегарка» и «Забой» погрузили его в самую гущу трудовой рабочей жизни, насытили знаниями, впечатлениями, конкретным материалом, поставили, так сказать, на твёрдую почву его намерения и замыслы, придали уверенности в себе».

Не могу поверить, что Шварца поставили на твёрдую почву раешники из «Всероссийской кочегарки»: «Это клуб? Да. / Захожу туда. / Вошёл – и стоп! / Глаза полезли на лоб! / Брежу, что ли? Вот жара проклятая! / В местах для публики – телята». Типичная советская сатира – обличает низы, не касаясь верхов, ни персональных, ни идейных. Уверен, что Шварцу хотелось взлететь как можно выше над этой «твёрдой почвой».

Может быть, ещё и поэтому в его блистательных памфлетах «Голый король», «Тень», «Дракон» основной заряд язвительности направлен прежде всего на верхи. Как заметил критик Евгений Калмановский, Шварца спасало то обстоятельство, что его принимали за чудака.

Сергей Бородин, автор трилогии «Звёзды над Самаркандом» и, по слухам, истинный создатель литературных творений узбекского проконсула Шарафа Рашидова (в Ташкенте вроде бы до сих пор есть Музей Бородина), умело нарезал цитат из «Дракона» для своей статьи «Вредная сказка», опубликованной 29 марта 1944 года в газете «Литература и искусство» – органе правления СП СССР, Комитета по делам искусств при СНК СССР и Комитета по делам кинематографии при СНК СССР. Сатирические колкости по адресу масс С. Бородин назвал клеветой на народы, томящиеся под властью Драконов, – и «Дракон» почти на двадцать лет был загнан в общественное небытие. Хотя в пьесе даже не поставлен жестокий вопрос: не сам ли народ и создаёт тех драконов, которые потом его тиранят?

Но оставим политические схемы, тем более что и сам Шварц прекрасно понимал неисчерпаемую сложность реальности: «Когда долго живёшь на одном месте, в одной и той же комнате, и видишь одних и тех же людей, которых сам выбрал себе в друзья, мир кажется очень простым. Но едва выедешь из дому – всё делается чересчур разнообразным!»; «Богатство и бедность, знатность и рабство, смерть и несчастье, разум и глупость, святость, преступление, совесть, бесстыдство – всё это перемешано так тесно, что просто ужасаешься. Очень трудно будет всё это распутать, разобрать и привести в порядок так, чтобы не повредить ничему живому. В сказках всё это гораздо проще».

Шварцу бытовое правдоподобие плохо удавалось. «Повесть о молодых супругах» можно раскрыть на любой странице, и почти всюду слух царапнет какая-то неточность. «Зачем ты вызвал меня открыткой?» – сообщать вызвавшему, каким именно образом он тебя вызвал, – это напоминает Остапа Бендера: «Когда же ты приехал из Мариуполя, где ты жил у нашей бабушки?» Или такой диалог: «Боюсь я за своё счастье. Неопытная я». – «Понимаю. Когда эвакуировались мы из Ленинграда, тебе только что исполнилось пять лет. И выросла ты в большом коллективе, в детском доме», – всё явно адресуется какому-то постороннему наблюдателю. Кировская область, ненависть к бездельникам, опыты по испытанию шлакоблоков, РОНО, красный уголок, общегородская конференция, проект, инстанция, командировка, вечернее отделение, райком…

В этих типовых советских декорациях даже трогательные реплики звучат довольно фальшиво, притом что психологическая суть отношений вполне достоверна, неправдоподобно лишь бытовое воплощение.

Зато в сказках при абсолютном внешнем неправдоподобии внутренняя суть вскрывается с поразительной точностью. «Вы так ловко притворяетесь внимательным и добрым, что мне хочется пожаловаться вам». «В нашем кругу, в кругу настоящих людей всегда улыбаются на всякий случай». «Нет, быть в отчаянии гораздо приятнее. Дремлешь и ничего не ждёшь». «Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придёт конец».

Шварц умеет с удивительной точностью вскрывать суть человеческих отношений и чувств совершенно неправдоподобными средствами и почти не умеет этого делать средствами, требующими бытового правдоподобия. «Уж лучше сказки писать. Правдоподобием не связан, а правды больше», – записал Шварц в своём дневнике в 1942 году («Живу беспокойно. Из дневников». – Л., 1990). Мне кажется, если бы он окончательно решился не гнаться за не дающимся ему правдоподобием, а смело открыл шлюзы романтическому гротеску, обнажающему суть вещей, он сделался бы и выдающимся прозаиком. Но, к несчастью, в прозе он, похоже, считал правдоподобие одним из необходимейших её достоинств. На протяжении семисот страниц своих дневников он лишь примеривается к прозе, ощущая себя глухонемым в ней. Очень интересно, хотя и грустно следить за его робким романом с прозой. Апрель 1948‑го: «Прежде всего мне надоела моя сказочная манера писать… И не всё туда уложишь. В сказку-то». Октябрь: «Я люблю Чехова. Мало сказать люблю – не верю, что люди, которые его не любят, настоящие люди… И в этой любви не последнюю роль играет сознание, что писать так, как Чехов, его манерой, для меня немыслимо… У меня он вызывает ощущение чуда».

На протяжении 15 лет Шварц записывает впечатления детства «для упражнений в правдоподобности», пишет с натуры, мечтает «поймать правду», как будто забыв, что художественная правда не «ловится» в готовом виде, но создаётся художником… И примерно за полгода до смерти снова заносит в дневник: «Сказочный тон, приглаживающий и упрощающий, не к лицу в шестьдесят лет. Но и реализм, приглаженный и упрощённый, хуже всякой сказки. Есть мне что сказать? Конечно! Но пока нет формы, то, что я знаю, валяется как составные части ещё неизвестной конструкции». А дней через десять, тяжелобольной, ужасаясь предстоящему неимоверно длинному дню, он подводит печальный итог: «Настоящей ответственной книги в прозе так и не сделал. Видимо, театральная привычка производить впечатление испортила».

Но позвольте, разве это не цель всякого художника – производить впечатление? Мне кажется, талантливейшего писателя «испортило» иное: он смешал художественную правду и житейское правдоподобие. Мы до сих пор не осознали, что у искусства два врага: первый – ложь, а второй – правда. Первый требует любить себя за страх, второй – за совесть, и, ненавидя первого дракона, легко угодить в пасть второму.

Первого Шварц не убоялся…

И остался невоплощённым огромный прозаический потенциал, который бросается в глаза в его дневниках: высокий дух, соединённый с беспощадной зоркостью и трезвостью по отношению к самым любимым и уважаемым людям, а прежде всего – к себе самому. Не нашёл воплощения дар создавать пейзаж-гротеск: деревня, где от северного ветра избы, заборы, деревья выгнуты, как паруса; палящее солнце, способное давлением лучей опустить чашку весов… Остался втуне дар не описывать предметы и события, а находить образ своего впечатления от них: «Человек этот был окружён как бы вихрями, делающими жизнь вокруг него почти невозможной»; «Человек острый до отсутствия питательности. Приправа к собственным знаниям»…

Впрочем, и описания бывают превосходны. «Он не то чтобы пополнел, а как-то перешёл за собственные границы». «Краснолицый, с выпученными светлыми глазами, казалось, что он вспылил, да так и остался». То и дело вспыхивают примеры психологической чуткости и проницательности: «Он человек, очевидно, нежный и, боюсь, вследствие этого недобрый».

Какого прозаика мы потеряли!

А может быть, и нет. Не для прозы он был рождён.

Меня Господь благословил идти,

Брести велел, не думая о цели.

Он петь меня благословил в пути,

Чтоб спутники мои повеселели.

Иду, бреду, но не гляжу вокруг,

Чтоб не нарушить Божье повеленье,

Чтоб не завыть по-волчьи вместо пенья,

Чтоб сердца стук не замер в страхе вдруг.

Я человек. А даже соловей,

Зажмурившись, поёт в глуши своей.

22 января 1947 года

И ещё, написано за две недели до Дня Победы.

Я прожил жизнь свою неправо,

Уклончиво, едва дыша,

И вот – позорно моложава

Моя лукавая душа.

Ровесники окаменели,

И как не каменеть, когда

Живого места нет на теле,

Надежд на отдых нет следа.

А я всё боли убегаю

Да лгу себе, что я в раю.

Я всё на дудочке играю

Да тихо песенки пою.

Упрёкам внемлю и не внемлю.

Всё так. Но твёрдо знаю я:

Недаром послана на землю

Ты, лёгкая душа моя.

Никто из мемуаристов так и не добрался до глубин этой души – душка, душа общества, от широты души иногда способная на бестактность, и не более того. Да и добрался ли кто-то до глубин души Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского и так далее? Дальше поверхностного бытового правдоподобия не пошёл никто и никогда. И не пойдёт.

А откуда берётся то, что приходит на зов Аполлона к священной жертве, тайна сия велика есть.