Григорий Шувалов
Среди поэтов XX века Юрий Кузнецов выделяется, как Эльбрус среди Кавказских гор. Одинокий, загадочный, стоит он особняком среди других поэтов. О поэзии Кузнецова написаны сотни статей, загадку его творчества пытаются разгадать литературоведы, критики, собратья по перу и просто читатели. Двадцать лет на базе Литинститута и Института мировой литературы проходят Кузнецовские чтения, и каждый раз мы узнаём что-то новое о его поэзии. Сам он написал о себе в стихотворении «Поэт»: «Одинокий в столетье родном, / Я зову в собеседники время».
Личная трагедия сделала Кузнецова поэтом, он зафиксировал это в своей автобиографии: «Я много написал стихов о безотцовщине и постепенно перешёл от личного к общему. Я въяве ощутил ужас войны и трагедию народа. Ведь кругом почти все были сироты и вдовы. Я коснусь запретного. Мой отец погиб не случайно. Это жестокая правда моей поэтической судьбы. Если бы он вернулся с войны живым, трагедия народа была бы для меня умозрительной, я был бы ненужным поэтом; пошёл бы по боковой линии народной жизни как обеспеченный генеральский сынок».
Стихи, посвящённые отцу, можно считать точкой сборки поэтического мира Кузнецова. Здесь он был не одинок, о безотцовщине и сиротстве писали многие поэты (можно вспомнить рубцовское «Мать умерла. Отец ушёл на фронт…» или «На войне отца убила пуля…»). Но Кузнецов пошёл дальше, ему важно было не просто осознать своё сиротство, а разобраться в том, что произошло. Он пишет стихотворение «Отцу», гневные строки которого многими были восприняты как кощунство:
– Отец! – кричу. – Ты не принёс нам счастья!.. –
Мать в ужасе мне закрывает рот.
Разумеется, это никакое не кощунство, а в своём роде вопрошание Иова, обращённое не столько к отцу земному, сколько к Отцу Небесному. Интересно, что в этом стихотворении главным действующим лицом является не отец, а мать, она же Россия-мать. Сын выступает её заступником, но мать его останавливает.
В этом стихотворении – вся трагедия России XX века, показанная на примере одной семьи. Хотя, казалось бы, весь век Россия была устремлена в будущее, выиграла страшную войну, положив миллионы людей на алтарь Победы, первой в мире запустила человека в космос, но где же простое человеческое счастье, которое можно передать детям? Стихотворение написано в 1969 году, когда никто не ожидал крушения СССР, наоборот, все говорили о грядущем коммунизме, и только Кузнецов, как библейский пророк, свидетельствовал об обратном.
Всю свою жизнь Кузнецов искал отца, ездил на братскую могилу, где похоронен отец, добился, чтобы на общем безличном памятнике были выбиты имена всех погибших. Он посвятит отцу многие стихи, среди них – «Четыреста», «Возвращение» и знаменитое «Я пил из черепа отца», которое станет просто притчей во языцех. За эту строчку его ругали и хвалили, обвиняли в эпатаже и записывали в модернисты. А сколько пародий на это стихотворение было написано? Самая известная принадлежит Александру Иванову: «Из чашечек коленных пил, из таза предков ел». А сколько было попыток трактовать это стихотворение? Одна из последних – от поэта Игоря Караулова, который в статье «Юрий Кузнецов – звезда русского киберпанка» (Кузнецов бы поморщился от этого названия) утверждает, что это аллюзия на «Я пью за военные астры» Осипа Мандельштама. Разумеется, кроме совпадения начальных слов («Я пил» / «Я пью») здесь ничего нет, всё совсем разное – и размер, и композиция, и образы, и смысл стихотворения.
Критики уже давно отметили, что первая строчка стихотворения, вероятно, соотносится с рассказом из «Повести временных лет» про смерть князя Святослава Игоревича. В нём печенежский князь Куря делает из черепа убитого Святослава чашу и пьёт из неё. Этим ритуальным действием печенежский князь «присваивает» себе силу Святослава. Конечно, Кузнецов знал эту историю и вполне себе мог её переосмыслить метафорически. Получалось, что таким образом герой стихотворения возвращает себе силу отца.
Можно найти и другие мифологические корни. У антрополога Дж. Фрэзера в его знаменитой книге «Золотая ветвь» есть такой рассказ: «На острове Ниас звание вождя обычно наследует старший сын. Если этому препятствует какой-нибудь его телесный или умственный недостаток, вождь при жизни выбирает себе наследника среди своих сыновей. Но для того чтобы подтвердить право на титул вождя, сыну, на которого пал выбор, необходимо ртом или мешком поймать последнее дыхание, а вместе с ним и душу умирающего вождя. Если это удаётся сделать кому-либо другому, тот становится вождём на равных правах с законным наследником. В силу этого у ложа умирающего вождя толпятся и другие братья, а иногда даже посторонние люди. Дома на Ниасе строятся на сваях, и случалось так, что, когда умирающий вождь лежал на полу лицом книзу, один из претендентов проделывал в полу дыру и всасывал снизу последнее дыхание вождя через бамбуковую трубку».
В такой трактовке герой стихотворения ловит ртом последнее дыхание, т.е. душу отца, и становится его наследником.
Читал ли Юрий Кузнецов Фрэзера – вопрос дискуссионный. Во всяком случае, книга Фрэзера выходила в СССР в 1928 году в издании научного общества «Атеист». Активно цитирует Фрэзера и Владимир Пропп в своих работах, посвящённых русской сказке. Кузнецов, эту тему изучавший, читая Проппа, мог наткнуться на имя Фрэзера и обратиться к первоисточнику. Впрочем, не надо воспринимать поэтические образы Кузнецова слишком буквально, его образ всегда рождается на стыке чувства, знания, мифологии.
Ещё один интересный факт, который приводит в комментариях к пятитомному собранию стихотворений Кузнецова Евгений Богачков: стихотворение написано 9 мая 1977 года, т.е. в День Победы. И отец поэта был похоронен на братском кладбище в Крыму 9 мая 1944 года. Здесь мы опять видим, как личное тесно сплетается с общим. Разумеется, ни о каком кощунстве в такой день сын фронтовика думать не мог.
Можно подробно разбирать многие стихи Кузнецова, поэтому так велик интерес к творчеству поэта у исследователей литературы – всегда есть шанс наткнуться на что-то новое.
Поиск отца привёл поэта к поиску своих корней и к богоискательству. Отсюда происходит и интерес поэта к истории, к мифологии и далее – к христианству, воплотившийся в конце жизни Кузнецова в поэмы о Христе и перевод «Слова о законе и благодати» митрополита Илариона. Собственно, всё творчество поэта стало вечным поиском.
Кузнецова часто сравнивали с Бродским или с Рубцовым, разумеется, как с антиподами. Сам Кузнецов себя сравнивать ни с кем не любил, очень часто критически высказывался в адрес других поэтов. Бродского называл вторичным, про военных поэтов говорил, что они приписали себе славу убитых товарищей, ругал женскую поэзию в лице Ахматовой и Цветаевой, детскую литературу на дух не переносил, так как это всё обман (никакого Зазеркалья не существует). А в 1991 году вообще предлагал изгнать из Союза писателей критиков, литературоведов, переводчиков, детских и юношеских писателей, очеркистов, публицистов и кинодраматургов. Поэтому его часто считали таким Дон Кихотом, который борется с ветряными мельницами.
В то же время Кузнецов сам оставил некоторый корпус критических высказываний иногда даже на уровне фразы. Кого же из поэтов-современников выделял Кузнецов? В первую очередь Николая Тряпкина, которого считал уникальным поэтом, «крупной звездой». Несколько раз в положительном ключе высказывался Кузнецов и о Рубцове, но считал, что его талант до конца не успел раскрыться. Написал большую статью об Алексее Прасолове для книги его стихотворений, впрочем, не совсем комплиментарную, а с большой долей критики. Хвалил стихи Василия Казанцева, которого вместе с Рубцовым и Тряпкиным называл «крупным поэтом». Военных поэтов, как мы уже упоминали, Кузнецов не любил (в этом, кстати, он схож с Бродским), с большим уважением относился только к Виктору Кочеткову. Дружил с Виктором Лапшиным и считал его новой звездой и настоящим поэтом. Из всей женской поэзии особо выделял свою однофамилицу – Светлану Кузнецову, её стихи он приводил студентам на лекциях в качестве примера. Из национальных поэтов, множество которых он перевёл на русский, по-настоящему ему был близок, пожалуй, только азербайджанский поэт Мамед Исмаил. В последнее десятилетие он отмечал многих молодых поэтов: Владислава Артёмова, Светлану Сырневу, Николая Зиновьева, Михаила Попова, Евгения Чеканова и других. Но значимой и яркой оценки удостоил только двоих – Марину Аввакумову и Геннадия Касмынина.
И вот парадокс: у Кузнецова было много подражателей, а настоящих последователей так и не появилось. Его ученики с ним часто не уживались и потом пытались избавиться от его поэтического влияния. Он был настоящий поэт-олимпиец, и не все смогли подняться до его высоты. Возможно, поэзия Кузнецова так и останется неподражаемым образцом как одна из вершин русского поэтического канона.