Роман Сенчин
Родился в 1971 году в городе Кызыле. Окончил Литературный институт имени А.М. Горького. Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Сибирские огни», «Наш современник», «Дружба народов», «Урал», «Огни Кузбасса» и других изданиях. Автор двух десятков книг, в том числе «Ничего страшного», «Московские тени», «Елтышевы», «Зона затопления», «Дождь в Париже», «Нулевые», «Петля». Проза переведена на немецкий, английский, французский, финский, китайский языки. Лауреат премий «Эврика», «Ясная Поляна», «Большая книга», премии Правительства Российской Федерации в области культуры. Живёт в Санкт-Петербурге.
Обычно снится всякая чепуха. То страшная, то забавная. Бывает, я делаю во сне научные открытия, в том числе и в физике с химией, в которых ничего не соображаю. Раньше, случалось, летал. И просто, раскинув руки, и в позе лотоса. И очень редко приходят сны-воспоминания – в них всё так, как было на самом деле, но о чём наяву я давно не вспоминал, да и вообще, казалось, надёжно забыл.
Этой ночью пришёл как раз такой сон.
Вечеринка в просторной квартире с большими окнами и высоким потолком. Не очень шумная вечеринка – люди хоть и молодые, юные даже, но, так сказать, не из простых. Не золотая молодёжь – серебряная. Музыка. Вроде и интерьерная, а вроде и искусство. Может, «Кинг Кримсон». Что-то такое, что заставляет прислушиваться, зависать.
Молодёжь разделилась на группки по три-четыре человека, тихо разговаривают, в руках бокалы, стаканы с красным вином. Есть очень симпатичные девушки. Но меня притягивает одно лицо – юноши, хозяина квартиры. Он тоже симпатичный, миловидный, правда, меня цепляет взгляд – бесконечно тоскливый и растерянный.
Юноша пытается улыбаться на обращённые к нему слова, пытается быть душой вечеринки, предлагает вино, канапе, а взгляд… Такой взгляд я встречал на отвальных: парню завтра в армию, он приглашает друзей и подруг, накупает алкоголя и закуски. Все веселятся, а он тоскует.
Я пытаюсь во сне вспомнить – именно вспомнить, потому что знаю, что это было в реальной жизни, – на чём присутствую. Похоже на отвальную, но это другое… Стою со стаканом и смотрю, не могу оторваться от этих тоскующих глаз…
Тоской теперь принято называть состояние, схожее со скукой. «Тоска-а», – вздыхают, если фильм скучный, если ничего не происходит. Нет, тоска – это другое. Я несколько раз испытывал её приступы – жуткое состояние, хуже белой горячки.
Юноша растягивает губы в улыбке, указывает на вино и еду, кивает, что-то даже говорит, а в глазах – тоска и тоска. Смертная. Он мне кажется не совсем живым…
Потом я оказываюсь на улице. Его состояние прихватило меня, поймало. Я вбегаю в Елисеевский магазин на Тверской – от квартиры до магазина всего лишь двор, не больше. В Елисеевском есть кафе, или рюмочная, или ещё что-то типа того, и там продают водку в розлив.
Я покупаю сто и бутерброд, потом ещё сто, ещё…
Я напиваюсь. Скатываюсь в метро. Мне нужно добраться от «Тверской» до «Коломенской», где я живу. Каких-то пять перегонов в то время. Но для пьяного это трудное дело.
Там, во сне, рядом со мной на сиденье оказывается не по-московски румяная женщина. Молодая. Я начинаю к ней приставать – я жалуюсь и предлагаю… Она отвечает, что мне нужно покаяться, исповедаться и причаститься. «Где? Где?» – плачуще ору я на весь вагон. Почти пустой.
Женщина достаёт карманный блокнот и ручку и пишет название церкви, имя батюшки и пожелание: «Храни тебя Христос». Потом я долго буду носить этот листок за обложкой паспорта, но так им и не воспользуюсь. А потом листок потеряется.
Уже во сне я понимаю, что встреча с молодой женщиной в метро произошла не в тот вечер, может быть, и не в тот год. Это из другого воспоминания. Но почему-то вспомнилось именно здесь, в этом сюжете.
Её лицо… Нет, я не помню лица, только щёки здорового человека и взгляд. Он, взгляд, жалел меня, пьяного, слюнявого, жаловавшегося на жену, на дочку, на зарплату, на всё. Пытавшегося потрогать её ногу. Она предложила мне лекарство. Я не воспользовался, но, быть может, тот листок за обложкой меня от чего-нибудь спас. Уберёг.
И вот дальше. Новая картинка сна-вспоминания.
Другое время, я другой. Минуло несколько лет, отделивших молодость от следующего этапа жизни. Я почти не напиваюсь в незнакомых местах, а делаю это дома и мирно засыпаю в своём кабинетике на утеплённой лоджии.
В моём кабинетике есть всё самое необходимое – письменный стол, стул, полка с книгами и кушетка.
Мне хорошо в моём кабинетике. Иногда я посещаю жену, иногда играю с детьми, но основное время провожу здесь. Читаю, пишу, валяюсь на кушетке, выпиваю, стараясь не звякать бутылкой и стопкой.
Нет, это была не картинка. Вернее, не совсем… Не знаю, как другие, а я во снах очень редко, правда, могу видеть одновременно несколько картинок. В мозгу будто разом включены несколько экранов… И в этом были такие моменты. Вот я в кабинетике, и вот я же иду по самому центру Москвы.
Впереди Манеж. Белый, ещё сохранявший свежесть воссоздания после пожара. У меня в Манеже дело – нужно посетить выставку, посвящённую четырёхсотлетию дома Романовых. Редакционное задание. На православном сайте, где я подрабатываю, от меня ждут очерк-репортаж.
И перед входом я вижу две… в пионерстве и армии это называлось «шеренги». Да, «в две шеренги становись». Но тут по одной шеренге справа и слева от массивных дверей. Молодые люди в чёрных одеждах. Монахи или послушники.
Взгляд мой останавливается на лице того юноши с вечеринки. Сейчас на нём нет выражения тоски и растерянности, а есть какая-то грустная радость. Он ещё не видит меня, и эта грустная радость не от того, что заметил в людском потоке знакомого. Так он смотрит на всех.
И вот наши глаза встречаются. Теперь в его глазах удивление… Я подхожу.
«Здравствуй, здравствуй», – он называет меня по имени.
«Здравствуй», – отвечаю я.
Я не помню, как его зовут. То ли Павел, то ли Дмитрий. Протягиваю ему для пожатия руку, как обычному парню из мира. Он заключает её в замок: накрывает одной рукой и поддерживает снизу другой. Так многие батюшки делают. Вроде пожатие, а вроде благословение, что ли.
«Как ты?» – участливо спрашивает Павел или Дмитрий. Действительно участливо, а не просто из вежливости.
«Нормально. Сайт делаем… А ты?»
Меня почему-то смущает мой вопрос. Да и как он станет отвечать, находясь рядом с такими же, как он, в чёрных одеждах… Я предлагаю:
«Давай отойдём. Тебе можно?»
«Конечно, – он улыбается, – можно».
Мы отходим к углу Манежа. Мне любопытно, а больше – неловко. Я разглядываю его. Я помню его в свитере, джинсах, со стрижкой под Диму Билана. А теперь ряса, бородка, жидкая и некрасивая, цилиндрический головной убор с прикреплённой к нему тканью. Кажется, это называется клобук… Уже несколько лет я связан делами с одним московским монастырём, но до сих пор почти не знаю церковных терминов…
Достаю сигареты и спохватываюсь:
«Я закурю?»
«Кури. Вот урна».
«Да. – Сую в рот сигарету, чиркаю зажигалкой. – А ты… ты послушник или монах?»
«Монах».
Он смотрит на меня спокойно. Вернее, с той грустной радостью, что была на его лице минуты две назад. Или это не грусть?
Монах… Значит, обратно возврата нет… Нет, есть, конечно, но это… как это… расстрига. Это страшное наказание или великий грех.
Я, помню, затягивался быстро, давился дымом, а он смотрел на меня. Мне было его жалко. Он намного младше меня – лет на десять. И сейчас нас разделяло какое-то стекло или что-то подобное. Я могу до него дотронуться, даже дёрнуть за рясу, за этот полуплаток, спускающийся с цилиндра, но разделяющее вещество не исчезнет, его не разбить, не разрушить. Он по какую-то другую сторону.
И я вспоминаю в том сне, что он очень хотел жениться. Да, он искал жену. Он учился в семинарии при том монастыре, с которым у меня были дела. Меркантильные, как говорится. Ну, не совсем, но в большой степени. Я брал книги у отца Симеона, заведовавшего монастырским издательством, просматривал их, писал рецензии и пристраивал в периодике. Получал небольшие гонорары – больших в то время уже не платили, но в отличие от нынешних времён гонорары ещё существовали. И отец Симеон финансово благодарил меня за работу.
Может, и не вполне красиво это доение двух коров, а что делать – надо было как-то кормить себя и свою семью.
С отцом Симеоном меня познакомила молодая талантливая писательница. Да, и она была младше меня на несколько лет, но всегда вела себя, как очень взрослая. Пропагандировала духовность, почвенничество, серьёзность. Она была строгой, обаятельной и красивой. В неполные тридцать лет возглавляла пусть не оформленную в течение, но мощную и боевитую группу новых литераторов. Могла бы, наверное, здорово повлиять на литпроцесс, но вышла замуж и уехала с мужем за границу. Сначала куда-то в Европу, а потом в США.
В последний раз я видел её в кафе в окрестностях Тургеневской площади. В кафе грелись участники одного из последних массовых митингов оппозиции. В том числе и я с тогдашней женой.
И вошла она вместе с известным журналистом. Журналист воскликнул: «Смотрите, кого я привёл!» Оказалось, её почти все там знали, обрадовались. Она бросила несколько лозунгов, пока ей готовили кофе, и ушла. Вскоре я увидел на её странице в соцсети, что она снова в Америке.
Не так давно Минюст, или что там, объявил её иностранным агентом.
А тогда было хорошее время – середина и конец нулевых. Тогда оно не казалось хорошим, но глядя из времени нашего… Активного протеста ещё не было, но критиковать было модно; мы много философствовали, в том числе и на предмет государственного устройства. Что вот, мол, скоро дорастём и начнём переделывать. Мы-то устроим отлично.
Нас вдохновляла реклама, где звучало: «Это мой город!» Реклама касалась Москвы. А мы мыслили шире: это наша страна, и мы, тридцатилетние, скоро её улучшим.
И с нами был он, Павел или Дмитрий.
Где мы познакомились? Этим вопросом я мучил себя в том сне. До боли в висках пытался вспомнить. Может, в издательстве? Или в монастырском дворике среди роз и экзотических кустов? Нет, скорее всего, в одном из десятков существовавших в то время в Москве литературных клубов на каком-нибудь поэтическом слэме или просто творческом вечере.
Молодая талантливая писательница часто устраивала вечера, созывала соратников читать стихи и рассказы. И он, Павел или Дмитрий, кажется, тоже что-то писал. По крайней мере, он исправно приходил. Наверняка был влюблён в неё.
Да, он очень хотел жениться. Ему было нужно жениться.
Я не видел, чтобы он приставал, домогался, но знакомился с девушками охотно.
Он был красивый, свежий, нежный, говорил мягким голосом. За полвека сознательной жизни я заметил, что женщины на таких почти не клюют, в мужья не выбирают. И он не женился. И вот он в чёрном одеянии, в клобуке, с бородкой. Монах.
Манеж, Александровский сад, Кремль, журфак МГУ, Ленинка… Огромная Москва вокруг, движуха, а он… А он по другую сторону. Он не в миру. Он… Куда там монахи уходят?..
«Извини, – мямлю я, – даже не знаю, что сказать, как реагировать». Но на моём лице наверняка выражение сочувствия.
И он отвечает: «Всё правильно. Всё сложилось правильно».
Эта встреча произошла в ноябре две тысячи тринадцатого. Последние недели перед началом исторических событий, которые неизвестно когда закончатся.
…Я просыпаюсь на диване в своём кабинете. Другой город, другой кабинет.
Я часто провожу здесь ночи, чтоб не мучить нынешнюю жену своим храпом или криками, если снятся кошмары. Я плохо сплю. По нескольку раз просыпаюсь, ворочаюсь, пью воду, выхожу на балкон покурить. Мне пятьдесят четыре года. Я давно не тридцатилетний. И самым молодым из той нашей компании уже прилично за сорок.
Смотрю на часы. Половина седьмого. Это радует – проснулся почти тогда, когда должен зазвенеть биологический будильник. Можно вставать и что-то пытаться делать.
Одеваюсь, кряхтя и покашливая. Как обычно, выбираю, что сначала – покурить или в туалет. И, конечно, выбираю покурить.
Балкон застеклённый, не холодно. Что ж, весна всё-таки. Пусть и ранняя.
Смотрю сообщения в телефоне. По литературным делам ничего, зато снова это: «Внимание! Угроза БПЛА на территории Санкт-Петербурга». И прошлой ночью было, и позапрошлой. Исторические события добрались и сюда. Не абстрактно, а такими сообщениями, крупицами сгоревшей нефти в порту Приморска. Хорошо хоть сирену не включают, как делают в некоторых городах, и взрывов не слышно.
Да, хоть это хорошо…
За последние четыре года приходилось бывать там, где воет и гремит, на городских площадях стоят бетонные коробки – модульные конструкции, как их официально называют, с надписями «Укрытие». На Волге, в Краснодарском крае, в Крыму, в Воронеже, в Предуралье. Здесь таких коробок нет, но встречаются таблички на домах «Укрытие №». Таблички в последнее время стали бросаться в глаза.
И все эти четыре года не думается ни о чём другом, только об этом. Об исторических событиях. Каждое воспоминание, даже о самом давнем, каждое впечатление от прочитанной книжки, услышанного анекдота, просмотренного фильма как-то само собой связывается с происходящим. Воспринимается в контексте.
Вот ведь вспомнился, казалось, надёжно забытый сюжет из нулевых и начала десятых. Хороший сюжет, интересный. Может и на повесть потянуть.
Я мучился во сне, пытаясь припомнить детали, имена, обстоятельства. Мучился, но мне там было приятно и интересно – там не было того, что давит меня теперь. Каждодневно и, по сути, ежеминутно. Каждую минуту я помню о том, что сейчас происходит, и прошу, прошу историю, чтоб это как-нибудь прекратилось.
А во сне не помнил, ушёл в прошлое, встретил там знакомого человека с необычной судьбой. Постоял с ним у Манежа, проснулся, и сюжет сразу же замарался копотью, покрылся крупицами…
В глазах очень многих я вижу те растерянность и тоску, что были во время вечеринки-отвальной у уходящего в монахи Дмитрия или Павла. Да и в мои глаза растерянность и тоска впечатались, кажется, накрепко. Я стараюсь не смотреться в зеркало, я бреюсь, видя лишь свои щёки, подбородок, подносье, не поднимая взгляда к глазам.
«Всё правильно. Всё сложилось правильно», – сказал Дмитрий или Павел лет через семь после той вечеринки. Может быть, правильно, что он ушёл туда.
Хотя вряд ли и его не коснулось происходящее в нашем неправильном мире. Да наверняка коснулось сильнее, чем нас, неверящих или слабоверящих мирян. Мы можем убедительно, но без настоящей веры сказать: «Мы победим, с нами Бог», а если победы не случится, пожать плечами, обвинить тех, кто руководит событиями, подосадовать и жить дальше, надеясь не столько на Бога с его промыслом, сколько на материальные условия и обстоятельства. А он… Если он настоящий христианин, то ему намного болезненнее видеть, что происходит. Видеть, что молитвы не помогают и не спасают. Никого.
Иду в туалет.
Кстати, а почему я не сделал из этого сюжета рассказ или повесть? Ведь критики правильно говорят – я всё тащу в свои книги. Почему надёжно забыл? А, да, у нас в Литинституте была ироническая поговорка: «Теперь осталось только свой «Чистый понедельник» написать». Дескать, поднялся до такой вершины мастерства, что впереди только создание по-настоящему нетленного.
Ну и мой сюжет – молодой парень, явно не из обычной семьи, центровой, рафинированный, берёт и уходит в монастырь – чем особенно отличается от бунинского? И там, и здесь Москва, зеркальность героев, монастырей – женского и мужского – почти в центре города. Напиши, опубликуй, и вполне могут высмеять: Бунину подражает.
В общем, забыл, похоронил. Был в этом уверен. Но вот он проснулся и потребовал положить себя на бумагу.
Видимо, пришло ему время.
