Денис Горелов
Говорят: «прост, как пряник», «прост, как пятак», «святая простота» и «простота хуже воровства». Это всё о лицах Евгения Леонова. И герои у него негеройские, и злодеи незлодейские, и правда негремучая, и кривда негадкая, человеческая. «Какой Доцент, у меня ёлка на носу и полрайона в лицо знает – смеётесь, товарищи?» Смеёмся, Палыч.
Комик всегда народнее героя. Герой – уважаемый, и равнение на него, а комик – любимый, и за маленькую пуговку ему большой почёт. Кто отнял у англичан их народного медведя Винни-Пуха и отдал своему народу? Леонов. Кто отобрал у блатья второй русский язык – феню – и тоже отдал народу? Леонов. С его руки обещание «пасть порвать, моргалы выколоть» звучит скорее незлобивой домашней ворчбой, нежели сиюминутной угрозой членовредительских действий. А кто произнёс ключевую фразу национального характера: «Хорошо сидим»? Обратно Леонов. Он ходил в тельнике, ментовской гимнастёрке, лагерном клифту и короне с брульянтами – во всех до одной русских народных одёжках. Поил тигров рыбьим жиром и пас по ночам, «чтобы не было рахита». Пел «на речке, на речке, на том бережочке» и про десятый десантный. За это народ сладкоежек, царей, служивых и арестантов воздвиг памятник ему нерукотворный.
Выражаясь языком «жентильменов удачи», он всю жизнь играл правильных мужиков, крысятников и паханов – все ярусы зазеркального мира. Начинал, как водится у комиков, со средних. Будто рождённый для ролей жуковатых завхозов, оборотистых шоферюг, расторопных подмастерьев и прочих домовитых хомячков, он первые десять лет только и делал, что сновал туда-сюда с подносом, шиной или чаном борща, бубня под нос какой-то свой шурум-бурум. В фильме «Улица полна неожиданностей» играл второстепенную неожиданность – толстопятого милицейского сержанта Сердюкова с блокнотиком. В «Деле Румянцева» – дешёвку и позорника Пашку Снегирёва, сдавшего товарища на растерзание органам. В «Морском охотнике» – рубаху-кока. И ещё десяток интендантов, маркитантов, официантов и землекопов. В 1961 году Владимир Фетин предложил ему обычную, зато главную роль повара Шулейкина, эвакуируемого из русской колонии в Африке под видом укротителя тигров. Лекцию об устройстве тигра и пробег нагишом по палубе в хлопьях пены запомнила вся страна, тогда ещё падкая на незатейливый юмор.
Всё перевернул 1972 год, в который уместились «Гонщики», «Джентльмены удачи» и переход в «Ленком». Именно тогда Леонов незаметно, бочком делается совестью советского экрана. В ту лицемерную пору, когда имущественный прогресс при сохранении революционной фразеологии сильно подорвал нравы, совести полагалось быть громкой, статной и красивой. Носителей совести торопились избрать в профком академического театра, затем в ЦК с параллельным выдвижением на Героя Соцтруда. И никто не обратил внимания, как душа молодёжной антрепризы, кругленький и несерьёзный артист Леонов стал раз в год играть немногословных работяг, которые честно тянут лямку, то и дело ставя на место философствующих кирибеевичей – главную муть обеспеченного десятилетия. Фатоватые герои Янковского, Садальского, Костолевского, Караченцова, Куравлёва, Абдулова, все до одного выразители образа молодого современника в кожаном пиджаке, солнечных очках и водолазке, терялись и тушевались возле этого мужичка с ноготок, начинали оправдываться и заглядывать сбоку в глаза, а он всё отворачивался и картошку чистил. Первое в России десятилетие частной жизни обесценило площадную и приподняло домашнюю, малогабаритную, кухонную правду. Половину экранного времени – в «Афоне» и «Гонщиках», «Старшем сыне» и «Джентльменах удачи», «Длинном, длинном деле…» и «И это всё о нём» – Леонов провёл на кухне, то с картошкой этой, то посуду моя, то вопросы за чаем обтаптывая. В генеральском доме из «Белорусского вокзала» даже приняли за «человека с кухни», отослав деликатесы таскать и с хозяйского стола объедки хлебать. «Мне так привычней», – не обиделся он. Жилая кухня с клеёнкой и ходиками стала последней линией внутренней обороны, и держал её почти всегда неброский увалень Евгений Палыч. «Нехорошо», – говорил он в пяти фильмах подряд, и козырным хохмачам делалось неловко. Пиком этого самопального народного контроля стал Васин из данелиевского «Слёзы капали» – фильма важного и недооценённого. Скромный дед семейства внезапно и бурно сатанел от ежедневной домашней фальши, сыновнего нахлебничества, невесткиного «папа», супружниного лебезенья в телефон, собственного раскланивания с ослами и мерзавцами и пошёл вразнос, неся в перья правила поведения и доводя до опасного абсолюта идею внутренней, круговой, общинной честности. «Так ли ужасно, когда в глаз попадает осколок зеркала, а не просто глупого стекла?» – на этот вопрос Данелия ответа не дождался. Интеллигенция фильм проглотила, не разжевав, предпочтя идентифицировать себя с врунишкой Бузыкиным из «Осеннего марафона».
Тем временем случилась перестройка, позволив Леонову завершить персональную портретную галерею большого начальства. Раз в десятилетие он как будто обобщал черты предыдущего правителя в гротескной роли притчевого тирана. Граф Кутайсов из «Крепостной актрисы» таскал молодух в будуар, а непокорных сдавал дворне с криком: «Ар-рапником!» Сумасброд Король в «Обыкновенном чуде» поливал подданных из кофейника, чудил и страшно любил дочу, все свои гадости сваливая на бессовестных предков. Последним диким типом стал Бургомистр из «Убить Дракона» – свинья в белом халатике внакидку. Леонов обидно и снисходительно передразнил всех трёх величеств, при коих ему довелось жить, показав их личностями примитивными, вздорными и главное – очень маленькими. Три невоспитанных гадких гнома, которых следует выдрать за уши и тут же простить, чтоб не дулись, – вот и весь остаток жуткого ХХ века, показанного большим человеком в кривом зеркале.
Тухлое время вытолкнуло маленького героя, торопыжку в подтяжках. Маленький герой поменял время. Отодрал с лысины мерзкую паханскую шевелюру. Вышел с голыми руками на пистолет. Простил непутёвых дураков, которым не хватило пороху и воспитания прожить так, как он.
Просто и внятно.
Не разбавляя бензин ослиной мочой.
Текст написан для энциклопедии журнала «Сеанс»
