Юрий Коваленко,
собкор «ЛГ», Париж
На российских экранах — брутальный триллер Бабака Наджафи «Флорист» со знаменитым французским актёром 78-летним Жаном Рено. Критики расценили новую ленту как оммаж фильму Люка Бессона «Леон», где Жан Рено сыграл симпатичного киллера. Более тридцати лет назад именно эта роль принесла актёру широкую известность и приглашение в Голливуд.
Недавно Жан Рено попробовал себя в новом жанре чтеца – с Лозаннским камерным оркестром озвучил симфоническую сказку Сергея Прокофьева «Петя и волк», которую можно и сегодня смотреть на франко-немецком телеканале «Арте».
Корреспондент «ЛГ» неоднократно беседовал с Жаном Рено, который в общении всегда приветлив, открыт, нарочито скромен и обаятелен. Предлагаем вашему вниманию фрагменты из наших интервью, одно из которых актёр дал накануне своего 60-летия.
«Я человек простой…»
— Что вы считаете самым главным в вашей жизни, которая удалась – во всех отношениях – на славу?
—Вначале я стремился к тому, чтобы зарабатывать себе на жизнь, занимаясь любимым ремеслом. Потом хотел чего-то достичь в кино. Но годам к 50 на первое место вышла семья – мои дети (их у него шестеро – по два от каждого брака — Ю.К.)
— Есть ли рациональное объяснение вашего стремительного успеха? Или просто вы родились в рубашке?
— Я так и не понял, почему со мной хотят работать режиссёры американские, японские, французские. Честно говоря, я даже не пытаюсь это объяснить. Если начинаешь копаться в себе, то можно сойти с ума. Но я всегда готов рассказать, как я занимаюсь своим ремеслом. Именно поэтому я сейчас даю интервью вам, русскому журналисту.
— Вас не терзали сомнения в собственном таланте?
— Никогда не сомневался в том, что актёрство меня прокормит. Я говорил самому себе: «У тебя получится — если не в кино, то на сцене. Я до сих пор не знаю, какой у меня талант – большой, средний или маленький.
— Вы едва ли ни единственный европейский актёр, который сделал блестящую карьеру в Голливуде…
— Не я проявил интерес к Голливуду, а Голливуд ко мне. У меня нет никакого чудесного ключика, с помощью которого я открыл его двери. Обычно, когда в Голливуд приезжают иностранные артисты, на них сразу вешают тот или иной ярлык — либо убийцы, либо французского любовника и т.д. Поэтому актёр должен избавляться от этикетки, менять регистры, роли, персонажи и делать ровно то же, что у него хорошо получалось дома. Ни в коем случае нельзя попадать в голливудскую систему классификации, в их гербарий. Если это случится, вы как актёр погибли. И если вы не говорите по-английски без акцента, то каким бы великим актёром вы ни были, карьеры в Америке не сделаете.
— Сегодня вы предпочитаете сниматься в комедии, в драме, в приключенческой ленте или в триллере и детективе?
— В комедии. Потому что мне в ней играть гораздо приятнее. Правда, хороших комедий становится всё меньше и меньше. Смешить людей — дело нелегкое. Во Франции комиков больше нет.
— Ну а как же любимец русской публики, великий Пьер Ришар, который жаловался, что тяжело быть старым клоуном?
— Ришар давно ничего не делал перестал смешить.
— Как вам игралось в фильме «Невезучие» с Жераром Депардье, который исполнил роль бестолкового бандита-простофилю, тогда как вы изображали угрюмого гангстера?
— Обычно с Жераром играть непросто, но у меня в силу моего характера никогда не возникает проблем с другими актёрами —пускай самыми великими. Человек я простой, лёгкий, умею превосходно ладить с очень сложными людьми. Я не ревнив, не завистлив, а кино для меня — это только ремесло, которому я посвящаю лишь часть своего времени.
— Вам самому не надоело сниматься?
— Нет, я люблю съёмки не меньше, чем 20 или 30 лет назад. У меня куча предложений от различных режиссёров, но я стараюсь выбирать не больше двух фильмов в год.
— Есть ли в ваших ролях что–то от Жана Рено?
— Меня в них нет. На экране не я, а кто-то другой. Обычно играю персонажей, которые меня гораздо интереснее.
— Мне кажется, что у вас остались несыгранными в театре такие интересные роли, как Отелло, Фальстаф или даже король Лир.
— Я тоже так думаю. Проблема в том, что на меня колоссальный спрос в кино. И меня приглашают люди, которых я хорошо знаю и с которыми мне приятно работать. Поэтому мне всегда так трудно им отказать.
— Голливуд — это в первую очередь кинофабрика?
— Не только. Том Круз — это коммерческое предприятие, а Роберт де Ниро — большой артист. Или возьмём, к примеру, братьев Коэн. Они снимают фильмы высокохудожественные, которые одновременно хорошо продаются. Конечно, в Голливуде есть актёры, которые достигают такого уровня известности, что поневоле становятся чем-то вроде бренда. Таков, в частности, Шварценеггер.
— Кино для вас — искусство или бизнес?
— И то, и другое. В этом-то и состоит проблема. Коммерческая сторона сочетается в лучших картинах с высокой художественностью. Здесь образцом является Чарли Чаплин.
— Почему же Америку совсем не интересуют европейские фильмы?
— Прежде всего, это связано с тем, что американцы иностранных языков не знают, а дублированные фильмы не любят. Заокеанская индустрия сделала всё для того, чтобы не допустить их на свои рынки.
— Нужно ли России защищать свой кинематограф от западного с помощью квот?
— Надо иметь возможность снимать и показывать фильмы на родном языке в своём отечестве. Для этого могут потребоваться либо квоты, либо государственные субсидии, либо налоговые льготы. Национальный кинематограф следует защищать. А то, как это сделать, должна решать сама Россия. В противном случае рыночные законы приведут к тому, что у вас со временем не станет собственного кино по той причине, что американская продукция, которая уже окупилась в собственной стране, продаётся за границей по очень низким ценам.
Какой я секс-символ?!
— Проходят десятилетия, а у вас и поныне неувядаемая завидная репутация секс-символа.
—Мне это, понятное дело, льстит. Однако я не донжуан. Какой я секс-символ?! Но кто же не любит женщин?! У меня было несколько любовных романов — некоторые очень болезненные. Но, честное слово, к донжуанству я не причастен и не намерен соперничать ни с Ричардом Гиром, ни с Брэдом Питтом. По темпераменту мне ближе Вуди Аллен.
— Тем не менее, однажды вы сказали, что супружеская верность — это не для вас. Вы по-прежнему так считаете?
— У меня в жизни никогда не было так, чтобы одна женщина ждала меня дома, а я тем временем украдкой пробирался к другой. Ведь это тяжёлый труд — врать, изворачиваться, юлить. Нет, этого со мной никогда не было.
— Судя по тому, что две ваши последние жены польки, вы неравнодушны к славянскому шарму.
— Действительно, они польки, но это чистая случайность. София (последняя супруга Жана Рено, бывшая манекенщица София Боруцкая. — Ю.К.) родилась в Лондоне, а познакомился я с ней в Нью-Йорке. Это очень далеко от Польши.
— Чем загадочная славянская душа отличается от других?
— Не знаю, право. Может, славянки больше любят жизнь? Они темпераментнее, восторженнее, романтичнее. Но и в техасской или в гватемальской глубинке можно встретить женщину, которая сведёт вас с ума.
— Экс-президент Николя Саркози — ваш давний близкий друг, он был свидетелем на вашей свадьбе. Даете ли вы ему советы?
— Иногда я ему что-то предлагаю: «Обрати внимание вот на это». Думаю, большинство людей, с которыми он встречается, говорят ему примерно одно и то же: «Делай так!» или «Не делай так!». Я предпочитаю быть вне политического стада, окружающего президента, держусь особняком. Поэтому мы больше говорим с Николя о жизни, чем о политике. Часто — о любви. Он сам не так давно женился.
— Жизнь — это праздник?
— Жизнь прекрасна сама по себе, но этого недостаточно. Чтобы она была праздником, вокруг тебя должны быть близкие, которых ты любишь. Поскольку я не Виктор Гюго и не Карл Маркс, сказал я однажды, мне хочется прожить жизнь как можно приятнее.
— Древние советовали проживать каждый день, как последний.
— Так же стараюсь и я. Радуюсь жизни, ничего не боюсь. Но когда у тебя есть дети, семья, ты ощущаешь ответственность. Надо думать и о том, что будет с ними, когда ты уйдёшь.
— Со времен Мольера актёры утверждают, что мечтают умереть на сцене.
— Если у меня остановится сердце на сцене или на съёмочной площадке, это будет замечательным подарком судьбы.
— Пусть оно остановится в 100 лет.
— Я согласен и на 90.
