Жанр сердечного жара

* * *

Я не ведал про наш род, берущий начало

в Индии: и сурова, и в меру нежна,

матушка моя (в силу причин?) умолчала,

что, по древнему роду, рожденьем – княжна,

избегавшая рока… И вот, в назиданье

сей «беспамятности», память теплит – втройне

незабвенное для посвящаемых: «Знанье

(по Платону) есть припоминанье...»,

                                                              вовне

осени echauffе… Посему – прозорлива,

ибо для большинства – не от мира сего,

сама мысль о генезисе – жизнелюбива,

открывающая человеку – его

самого себя: и выходящим из бара,

и высвистывающим стихи, всё одно…

Только сам по себе,

              жанр сердечного жара

адресуем Создателем матушке... Но,

поглощён и утаиваем подсознаньем,

отзывается, прямолинеен, ему –

ужас жизни, разжалованной прозябаньем

до самоистязания, сударь, чему,

быстротечен и, в сущности, бесчеловечен,

мир (чаруем приблудною музою, лишь

без взаимности) не открывает, увечен

отрицания вечности в каждом. Фетиш

безысходности, тем и пикантней верлибр,

иссушающий суть дарования. При

одиночестве – в роли наставника, выбор

делает анапест, сколько в корень ни зри…

* * *

Кашель, Этна в висках –

                одним словом, простуда.

На безлюдной веранде, с одической скукой,

наблюдая закат, человек ниоткуда

закрывает глаза, вразумлённый разлукой

с ma cherie. Откровенно зевая, сивилла

учит сути наглядной бессмыслицы, ибо,

сокрушительно в мерности, время есть сила,

неуклонно влекущее в прошлое либо

обращающая в воркуна… По морщинам –

далеко не руина, он держится честным

с временем, человек,

               по известным причинам

оставаясь, грешно говорить, неизвестным

извиняемым массам… В дегенеративных

нравах, опровергающих бред о высоком,

(не глумясь ли?) носителя декоративных

добродетелей – жизнь отсылает к порокам,

ведь, при титлах и всех именах, совершенна

в своих несовершенствах…

               В транзитной клетушке,

с червоточиною, заточённой в душе, но –

не навек же, себя поверяют подушке,

ей перепосвятив опоздавшую нежность

к ускользающей. Время мордует сквернавца,

за стихийностью Хроноса пряча прилежность

скрупулёзного в частностях заимодавца.

Безразлично, ведь, скуке сродни,

                                                как обычно,

кто кому, в примирённости с будущим,

                                                        должен:

время вам либо вы ему, ибо, безлична,

жизнь давно безучастна к тому, что он дожил

до внезапных седин, отрицаемый, выжил

в равнодушии масс да и, здравия ради,

из холодной, прокуренной комнаты, вышел

подышать, провожая закат, на веранде…

* * *

В воплощённом аду бытовщины – ранимый

мелочами, под призрением призраков и

с правдой (?) в поводырях, индивидуум,

                                                       гранимый

временем, адресуется к вечности, чьи

перспективы грустны? У разводящей турусы,

у тотальной корысти, что окрысилась на

души наши, – тем неистощимей ресурсы,

чем безвольнее совесть…

                                       Страшные времена!

Изъязвлённый изъянами, не из Парисов,

у себя ж, декорируемый, не в чести,

в примирённости с мором,

                держась компромиссов,

он, блокируем мойрами, – на полпути

к Господу, человек – чей, по совести, дубль? –

ведь при бескомпромиссности боли (чужой!..).

осязаемо ль им, что стремительней убыль

замордованной в нём чистой сути святой? –

наглухо опуская дремучие веки

на глаза василиска, чей умысел – лют,

дефициту порядочности в человеке

силы мрака осанну, ликуя, поют…

Но, в конвульсиях сущего, как нам ни горько

то, что, с правдой –

         на птичьих правах, жизнь одна, –

истина целомудренна – ровно настолько,

что даётся не каждому, как ни скудна

на утопии… В ясности, ей и отрада,

что лишь, с самозаточеньем в себе,

                                                нужно внять:

как там ни стервенеет вакханалия ада,

слава Господу! с совестью – не совладать…

* * *

Изнуряем усталостью в каждом,

                                       по существу, атоме,

как и встарь, Аввакум,

           протопоп, кротко тепля свечу,

протопопице рек: «Побредём ужо, Марковна…» –

                                                                                катами

изнуряем, супруженице,

                поглощаем надеждой, шепчу:

«Побредём, не ропща на пустое, Михайловна…»,

                                                                          ведь и я

сим жеребием жив, что,

                 поднесь попирающий тлен,

Господом отчуждаем, в терпении,

                                            от чужебесия,

но – освистываем инфернальным рефреном,

                                                                    ведь плен –

в тавтологии лозунгов…

                    «Двинутый» их теологией,

под опекой изматывающей опалы,

                                         отнюдь не птенец,

изъязвлён (автономный, по сути своей)

                                                        биологией

боли, в жизни с билетом в один,

                          безусловно, конец,

Господу и в достойном, и в горьком подчас –

                                                              исповедуясь

и молитвою превозмогая душевную мзгу,

лишь с единственной, с совестью,

                  трудник и мытарь, советуясь,

лишь её совестясь, мерзостей,

                          как и кривды, бегу –

от клюющих, клевещущих,

                    с алчными их интересами,

при мутирующих..,

                  но – в душе искони хороня

искру Божию, искореняему,

                          в зависти, бесами,

что, ломаемы корчами,

                      густо обстали, клоня

к инвективам – бездушью, ведь я,

                         вне цинизма дежурного

и рефлексий подчас,

              нежности к светлому не стыжусь,

удручённый злоречием около-литературного,

в экивоках, планктона,

                чьей сути осмыслить не тщусь…

В трезвых трапезах,

             не дистанцируясь от «утончённости»

глума ушлой среды,

                     в поглощении ей, наяву,

не минуете, нет!

             при удушливой перенаселённости,

обыдёнщину, в коей попутчиком ей –

                                                       не слыву,

хоть на мир и гляжу,

                «ретрограден» в кристальности,

                                                               утренним,

ясным взором новообращённого, глухо язвим

серостью, что, в клинической шизофрении,

                                                   да-с! внутренним

напряженьем по-прежнему держит

                                        «изгоя» прямым…

Патрицианка

                                        Анастасии Вертинской

Сведущая, по самозабвенью, в оттенках

элегической логики, прошлого знак,

упоённее патрицианка в оценках

настоящего и настающего, как

ни клянут… Взращена повседневной тщетою,

злободневная бедность иссякла, давно

вытеснена возвышенною нищетою,

изобилующею обидами, но –

не обетами… И, воплощённая твёрдость

в обобщеньях, она и в пустяшном пряма,

как диктует ей высокогорная гордость

урождённой стихии. В сходящем с ума

мире, нафаршированном фальшью, – к забвенью

вышних заповедей, и лишь истины близ,

для неё, тяготящейся днями и тенью,

экспрессивен в своей бестелесности бриз

с моря… На побережье, под вешнею фигой,

солон сельский уклад, что ук-ла-ды-ва-ет

её заполночь, в изнеможении, с книгой

под обзор зорко вчитывающихся – нет! –

фабулой увлечённых планет: удалённость

их – условность. Прозренью сродни, искони

тон рефлексиям сим – задаёт утончённость

комментариев к пасквилям черни, как ни

агрессивны они; как, назрев, ни капризно

вдохновение пифии. Только одна

роскошью эстетического стоицизма

мне сродни, прекословя нахрапу, она.

Абстрагируясь от низости, над волнами,

чей характер и сложен, и непостижим,

она смотрит на непосвящённых – глазами

Моря… Моря? Нет! – пристальной дали за ним.

* * *

Выпукло-сумрачны, синие, как в предгрозье

над неумолчной долиной, – искус гортани, –

с лоз изнемогших срезаны, грузные гроздья

мраком пока сочатся, в давильном чане

преображаемы в алые гулы. Броженье

токов стоустых играет в сосудах тесных

и вымывает, влажное, из забвенья

древние навыки и родовые песни.

Гул до полуночи, не досаждая слуху,

весь восприемлем – дыханьем работы умелой,

мир пропитал.

                     И глухо подтянешь, по духу,

по необоримой тяге – брат виноделу.

Не потому ль, обращаясь в него, ночами,

ибо бессонная жажда в права вступила,

мнёшь его, слово, словно в давильном чане,

чтобы верней и крепче в голову било?..

* * *

В домике, что при парке, пряжу сучат две Парки.

В дряблых лаврах, платанах – переизбыток лимфы.

Скукою оплывают статуи – перестарки.

Тут бы петлю покрепче, если б не эти нимфы…

О, как частит, свихнувшись, пульс!

                                            В безразличной аорте –

красные мурашки. Смехом пропитан полдень.

В белом, царят над сеткой нимфы на знойном корте.

Будь я, к примеру, ветром, юбки б повыше поднял.

В сердце – свистят ракетки.

                            День прокалён – до дрожи.

Вечером, возвращаясь от нимфы библиотеки,

в сумерках минуя нимф беговых дорожек,

полночь я провожаю с нимфами дискотеки.

И – выцветает шёпот.

                                     В щели сквозит сирена.

Над полосой прибоя, на кромке века,

медленно погружаясь в утро, губами Силена

с оторопевших губ пью я и мёд, и млеко.

* * *

При алчбе, криводушии & пресмыкательстве, подлости,

ведь язвим искусами, толкающими на рожон,

испытуемый миром, в его обживаемой полости,

не суди о наставшем – с предвзятостью, вооружён

отвращеньем к двурушникам,

                                   ведь человек смачно плющим всем,

что из грязи да в князи, тем воображенье дразня,

ибо, чем у меня, с отрезвленьем от сущего, лучше, – тем

хуже нет, при эмпирике лирики, да-с! для меня:

пандемия панует... Выгуливающий брюзжание

в адрес той, поглощаемой обиняками, среды,

усреднённый двойник – при молчании? – при усыхании

уязвлённой души, отщепенец, по сути, среди

сплошь отверженных? Но, прозревающий пафос в призрении

сирых, коли, почтён пачкотней борзописцев, тяжёл

не в умозаключениях, но, лаконичен, в презрении

к предприимчивой, у-у-ух! переимчивости стилей и школ...

С безотчётною точностью в датах, сопутствуя святочным

искусам, далеко, в увлечениях, не херувим,

человек, остающийся, по К. Воннегуту, порядочным

в непорядочном обществе, – вправе считаться святым,

с несомненностью света в лице его. Гуще «радетели»:

рекрутируем роком и, значит, постигший себя

в спорадичности споров о сущем, служа добродетели,

как духовной, chere, необходимости, ибо, знобя

в настоящем, настоянном на избывании лишнего

в будущем, не спеши с укоризною пафосу масс:

в алгоритме заглатывания, как водится, ближнего,—

то, что нас убивает, не делает слабыми нас...

Поздравляем Николая Миркамаловича с 75-летием и желаем крепкого здоровья, жизненных и творческих удач!