Издатели включили в книгу не только всем известные тексты бардовских песен и произведений для театра и кино, но также лирическую и гражданскую лирику, повесть «Однажды Михайлов с Ковалем», рассказы, очерки и либретто мюзиклов — за семь десятилетий творческого пути автора, которому в этом году исполняется 90 лет. Предваряет книгу предисловие литературного критика Никиты Елисеева, который, в частности, подробно анализирует прозу поэта. С любезного разрешения издательства приводим фрагменты этого предисловия.
Юлий Ким. Своим путём: Избранное / Составление Н. В. Дельгядо и Ю. Ч. Кима
Иллюстрации В. А. Голубева. Статья Н. Л. Елисеева
СПб.: Вита Нова, 2026. — 520 с.: 32+1 ил.
Никита Елисеев
Один из…
Почему Юлий Ким взялся писать прозаические тексты — бог весть. «Лета к суровой прозе клонят»?.. Проза-то вовсе не суровая. Ироничная, нежная, чуть насмешливая, незаметно, но очень сильно, подспудно символичная. И то сказать, для того, чтобы писать прозу, у Кима есть много оснований. Сама география его жизни к этому клонит: от Дальнего Востока до Ближнего Востока, от элитной московской школы до диссидентских кружков, от киношников и людей театра до камчатских бомжей. Материал для романа-эпопеи, не меньше. Так если почитать подряд все автобиографические тексты Кима, роман и получится. Роман в коротких динамичных рассказах.
Вот рассказ «Впервые в тундре», в наш сборник он, к сожалению, не включён. Фабула его бедна. Учитель (Шурик Акимов — alter ego Юлия Кима) в камчатском посёлке Анапка мечтает со своими учениками дойти до сопок, которые видны из Анапки… Собрал учеников и отправился в поход к сопкам. По тундре. Понятно, что это за поход:
А через два часа сопки казались по-прежнему недосягаемо близкими, посёлок же давно скрылся за склоном берега, кругом — тундра, болотца, полуболотца, высохшие болотца, и самое надёжное место, где не вязнешь, мягко, как диван, — попробуй пройди полдня по одним диванам. Было жарко, и комары, комары. Прозрачное зудящее облачко всё время висит перед глазами, мазь, смешанная с потом, течёт по лицу, и комарьё вцепляется в виски, в переносицу, в шею под шарф. Шурик шёл теперь в зимней надвинутой на нос ушанке, наглухо завязанной под подбородком, шея закутана в шарф, рукава тельняшки распущены и навёрнуты пальцами на кулаки. Он шагал, бессознательно обходя топкие и выбирая надёжные места…
Спрашивается, для чего такие муки? Вспоминается весёлая песня того же Кима про туристов: «Главное — больше, / Главное — дальше, / Как можно больше весу подальше отволочь!» В самом деле, для чего? А ни для чего. Потому что… интересно, потому что… красиво. Вернее, прекрасно. Финал рассказа предсказуем и потому точен. Учитель взобрался на гору:
Одно только сердце гремело по всему телу, он часто приостанавливался, но подниматься всё же было легко из-за этой мощной поддержки открывающихся позади пространств. Камни иногда выскальзывали из-под рук или ног и долго кувыркались вниз, но Шура смотрел только перед собой и вверх. Вдруг ветер ударил по щекам, и глаза словно заполнили всё лицо. Он обернулся и всё увидел. Медленные цветные облака ровной крышей висели над Шуриком, и он смотрел из-под них, как из-под козырька, а облака, и землю, и океан освещало закатное солнце, опускающееся к горизонту, и это было захватывающе красиво…
Гимн шестидесятничеству и кредо, исповедание веры шестидесятника: ведь «не хлебом единым жив человек», а вот подняться на гору, чтобы глаза заполнили всё лицо и увидеть всё — вот это необходимо, потому что совсем и вовсе не необходимо. Поэт не был бы поэтом, Ким не был бы Кимом, если бы не уравновесил этот рассказ другим. «Впервые в тундре» — «Путешествием к маяку». Середину пятидесятых — серединой девяностых. Юность — подступающей старостью.
Уже не Шура Акимов, а поздний alter ego Юлия Кима, Юлий Михайлов, возвращается на Камчатку в 1995 году. Возвращается попрощаться, вообще-то. Хочет на прощание дойти до Ильпырского маяка, опять ни для чего, просто потому, что красиво там, на этом Ильпырском маяке. По пути к Ильпырскому маяку встречается со своими камчатскими друзьями, слушает их:
Какой был совхоз, какой совхоз! Богатейший! Да он один мог бы всю Камчатку кормить, и еще Магадану бы хватило. Так нет же, надо всё поломать — поломать и бросить. — я тебе точно говорю: это вредительство, больше ничего. Чубайсы эти ваши, Гайдары, дорвались до бесплатного — видеть не могу эти рожи гладкие! Смотри, какой коровник был, — а теперь что? Как Мамай прошел. Зачем?
Почему? Ломать не строить. И никому ничего не докажешь. Раньше хоть райком был, обком, — а теперь куда пойдёшь? В райсобесе — три человека в одном кабинете, и то говорили: бюрократы, чиновники, — а сейчас их тридцать три на весь этаж, а толку? А никакого! Им самим по полгода не платят, что уж о нас говорить. Ни пенсии, ни света, ни тепла. Вон у меня огород, чуть не гектар — что делать? Без него никуда. я тут так вертелся, с утра до ночи, и учитель, и фермер, и физик, и ветеринар. я же скотину держал: двух коров, лошадь! Как жив остался, не знаю…
Здесь ведь что интересно. Юлий Михайлов (он же Юлий Ким), конечно, сторонник перестройки, августа 91-го и рыночных реформ вслед за ним последовавших, но он не возражает своему камчатскому другу, просто слушает. Не только потому что «Михайлов во все глаза смотрел на этого нищего богача, на его погреба, сараи, поленницы и хомуты, уже подёрнутые пылью оставленности, на эти его каторжные труды, потраченные вхолостую, и тоже воздевал душевные руки к небесам: за что, Господи? почему? откуда? Ответ-то он знал, но кого же утешишь рассуждениями о «неизбежности издержек переходного периода в стране с уничтоженной культурой частного хозяйства и общественного устройства?», но и потому что свойство человека шестидесятых — слушать всех, понимать, что у каждого своя правда. Каждый имеет право на свою боль и свою правду…
Однако к Ильпырскому-то маяку надо пойти, для того и приехал. Вот и пошёл, вернее, пошли с камчатским другом, Эженом:
Прошли горелый клуб, прошли пирс, потом участок с разделочным цехом, с икорным, холодильник, еще один причал с целым лесом мачт отдыхающих перед путиной МРСок, контору прошли, склады, потянулось корабельное кладбище: пара плашкоутов, большая ржавая самоходка, и вот на отшибе — последний катерок, на вечном причале, доржавливает своё.
На борту его четко читалось: 15-29. Михайлов замер.
ЖК — железный катер, жучок, ободранный, разорённый, но с теми же красивыми обводами, с той же юношеской фигурой, как и тогда — слегка на-кренясь, стоял на последней стоянке, потихоньку врастая в чёрный песок, погружаясь в глухое забвение — и всё-таки ещё оставаясь жить, пока жива та, вдохновленная им песенка:
15-29, отчаянный жучок!
И что б мы стали делать, кабы ты нам не помог? Олег машину врубит — машина тук да тук,
Марсель на вахту вступит — и жук, наш друг, уж тут как тут, И только разбегается волна-а-а!..
С похмелья Саня встанет… Петрович карту глянет…
И только брызги по ветру летят!..
Уж походил на нем Михайлов, тогда, с ленинградскими киношниками, и в Тумгутум, и в Пахачи, и на Верхотуров остров, где рыжие сивучи так и посыпались с уступов в воду, а в устье Анапки час целый разливался на корме под гитару, вызывая из зеркала бухты усатые мордочки любознательных нерп…
Однако вот — свиделись.
Свидание кончилось сердечным приступом.
Знакомое подташнивание. Началось и живо выросло в мучительную загрудинную изжогу, пульс умножился и измельчал, и стал работать отдельно от организма, который, обмякнув, на полусогнутых, доковылял до травы и растянулся на ней неподвижно.
И валидол, оказалось, забыли.
Сердце лихорадочно тикало в стороне, остальное тело безучастно слушало, когда оно перестанет.
Для чего было переться к маяку пожилому человеку, чтобы потом на полусогнутых, еле, еле с трудом переставляя ноги, опираясь на выломанную другом палку, добрести до посёлка, а потом вернуться домой, в Шишаки? Да вот для этого:
Дома в Шишаках не было никого. Гулять ушли. Он рассовал по углам признаки приезда (сумки, значит), сел на стул, прикрылся газетой и стал ждать.
Послышались голоса. Как по заказу, она вошла первой — и увидала посреди комнаты развернутую газету и чьи-то ноги из-под неё. Она взялась за сердце, подошла, опустилась рядом на коленки и сказала:
— Ой!..
И закрыла глаза. Потом открыла.
Столько счастья и света сияло в них, что он опустился на колени рядом.
