Светлана Вьюгина родилась в селе Николо-Урюпино Красногорского района Московской области. Выпускник факультета журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова. Работала в газете «Советский патриот», последние 40 лет – в приёмной комиссии СП России. Публиковалась в журналах «Аврора», «Мурзилка», «Весёлые картинки», «Балтика», «Вертикаль», «Дон», «Дон новый», «Новая книга России», «О, русская земля», «Огни Кузбасса», «Подъём», «Простоквашино», «Русское эхо», «Север», «Сура», «Юный натуралист» и др. Автор книг для детей («Конопастик», «Солнечные краски», «Черёмуховое крылечко», «Сибирский Валенок», «Тайна зелёных ёжиков», «Дика-Дик», «Рыжий снег», «Волшебное словечко», «Вьюнок» и др.). Член Союза писателей России с 1994 г. Живёт в Москве.
На ветру не зябнет зяблик,
Лишь качается слегка
Вместе с веткой, как кораблик,
Что приплыл издалека…
Как я рад весенней птахе
И тому, что дал Господь
Скорби все мои и страхи
Этой крохе побороть!
Геннадий Толин. Зяблик
Сейчас часто многими авторами в анализе литературных текстов и разного рода событий упоминается известная пушкинская цитата из его черновых заметок о поэме «Граф Нулин»: «Бывают странные сближения». Благодаря таким «сближениям» даже не столько по времени, а по существу и факту у меня за наблюдением над пернатыми насельниками моего дачного участка возник небольшой рассказик, которым я и хочу поделиться с читателями.
Мои певчие садовые зяблики
Наша дача – на опушке соснового леса. Чуть поодаль – песчаный склон, и там ласточки любят гнездиться. В этом году на даче, как никогда, было много птиц. И дрозды полюбили у нас клевать ягоды. Даже черноплодку мы не всю собирали, для дроздов часть оставляли. Пеночки, трясогузки, синички, иволги – мы уже знали «своих» пернатых и развешивали кормушки на деревьях. Птички с удивлением на нас поглядывали, предпочитая склёвывать червячков и комаров с земли, с травы: мол, это же не город, есть чем прокормиться. Порхали весело над яблонями, потом рассаживались на жасмине и весело щебетали: лето!!!
Соловьи нам часами пели по весне, но их мы редко видели, оперение у соловьёв невидное, скромное. И сами они предпочитают оставаться в тени. Но – пение! Об этом много сказано-написано!
Птицы как люди: если они самые горластые и мельтешащие, это вовсе не означает, что и самые талантливые, самые хорошие, самые-самые…
А тут появились незнакомые птицы – небольшие, юркие, грудки розовые, нежного окраса, с серой «опушкой», щебечут громко, но коротко. Пропели песенку – и нет их… Полистав подарочную книгу, справочник о пернатых, разыскала наших «незнакомцев». Это зяблики! Вот вы кто, птички-невелички!
И вспомнилась невольно удивительная история, рассказанная мне в детстве папой. История про медсестру, лейтенанта Зябликову, которую папины однополчане ласково звали Зябликом…
Лейтенант Зябликова
Историю эту мне рассказал мой папа, фронтовик, прошедший войну с начала её и до конца.
Не знаю, чем это объяснить, но люди, прошедшие войну, не любили о том распространяться, а может, просто щадили нашу, тогда ещё юную, психику.
Надо сказать, что мой папа, как мало кто, любил всё живое, всю Божью тварь, населяющую наш мир, потому и профессию выбрал такую, облегчающую страдания бессловесной твари, – ветеринар, и до самой своей пенсии проработал ветеринаром. Но из животного мира папа особенно любил лошадей, а из мира человеческого – хрупких самоуглублённых людей – «ботаников», как сказали бы сейчас, не умеющих вроде бы и за себя постоять.
И не случайно, видимо, всё же он посчитал нужным мне рассказать следующий краткий эпизод войны, соединивший в себе и самоотверженность, и жалость, и что-то ещё, лежащее за гранью плоского земного «премудрого» существования.
Папа в своём подразделении как профессиональный ветеринар, досконально разбирающийся в лошадях, был к ним и приставлен, за них и отвечал. Ведь без лошадок – этих безотказных тружеников фронта, война, особенно её начало, была бы гораздо драматичней, и все, особенно ездовые, об этом хорошо знают…
Была у них в подразделении невзрачная худенькая медсестра, приходящая подкармливать лошадей в свободное от службы время, вечером.
Маленького роста, скромного обличья. Внешне было в ней что-то птичье, пожалуй, даже зябличье, – а как было не иззябнуть слабой и беззащитной девушке, почти что девочке, на ледяном ветру безжалостной войны?
Зяблик – так ласково и звали её все в полку с лёгкой руки ротного балагура и красавца Самсона, не обделявшего её своим вниманием, не переходившим, впрочем, границы дозволенного.
Спешит, например, к своим раненым на перевязку Зяблик, а навстречу Самсон с переписанными откуда-то стихами Есенина:
Ты меня не любишь, не жалеешь,
Разве я немного не красив?
Зардеется Зяблик и старается как можно быстрее проскочить мимо столь галантного ухажёра.
А ещё частенько, но беззлобно дразнил он медсестричку за частые слёзы.
Вот принесёт она своим подопечным лошадкам кусочки свеколки, морковки, сухарики, и пока те благосклонно гостинцы схрумкивают, что-то им тихонько наговаривает и плачет тоже тихонько.
Эх, Самсон, если знал бы ты, что слёзы – это свидетельство чистой живой души, – осторожнее был бы со своими шутками…
Но, может быть, всё было и так, как сказано у одного поэта:
Две горьких и изломанных души
Неровные края свои сближали…
Что уж там у неё случилось, какая беда, в это Зяблик никого не посвящала. Покормит лошадку – и к себе, в медсанчасть.
Не только простенькой внешностью, но и поведением Зяблик не выделялась. Была неприметна, может, даже смиренна, если уместно здесь это слово; звёзд с неба не хватала, значительных наград не имела, да и в силу маленького роста и физической слабости раненых с поля боя вытаскивала редко.
Но уж в санчасти трудилась, конечно, как и все, не покладая рук…
И жалел эту сестричку, этого Зяблика, как всем казалось поначалу, пожалуй, только конь, которого звали по трагикомическому совпадению тоже, как и её обожателя и обидчика, Самсоном. Вот покормит девушка Самсона, завсхлипывает, а конь замрёт, даже ушами не прядёт, мордой своей лошадиной к щеке зябликовской прижмётся. Жалеет.
Но неисповедимы пути Господни, тем более на войне, и попал в медсанчасть с ранением наш однополчанин, богатырь Самсон. А надо сказать, что был он хорошим солдатом, отличным сапёром, много жизней спасло его личное мужество, сноровка и смекалка. Но всё же однажды обошла его военная удача…
Так вот. Перевязывает его после операции медсестра Зяблик, а он терпит; зубами скрипит, а терпит. Вспомнил, наверное, как за слёзы поддразнивал сестричку. А та молча и спокойно свою работу делает. Перевязали Самсона, понесли на носилках в машину для отправки в госпиталь, и вдруг хлынул такой чудовищный ливень, что не видящая от печали белого света Зяблик, сопровождавшая раненого, сдёрнула с себя плащ-палатку и стонущего Самсона стала укрывать ею.
И такая незадача: война – дело опасное и непредсказуемое, а события происходили не в тылу, а в прифронтовой зоне, и осколком разорвавшегося вблизи снаряда её задело. Не получилось ли так, что, закрывая Самсона от дождя, Зяблик спасла его от верной смерти?..
Без сознания была наша Зяблик, много крови потеряла, и отправили её той же машиной, что и Самсона, в госпиталь. Провожающие вспоминали, что взрослые мужики, оказывавшие ей первую помощь, едва сдерживали слёзы.
…Осталась ли медсестра жива? Об этом папа так и не узнал. Даже имени её не запомнил. Через неделю он получил ранение и сам попал в госпиталь. Но запомнил, что фамилия медсестры была Зябликова. Лейтенант Зябликова. И ещё вспоминал, что все раненые солдаты звали её ласково Зябликом.
* * *
Теперь, прожив уже немалую жизнь, с высоты своего возраста ясно вижу, что в жизни нет ничего случайного и маловажного, даже если оно кому-то на первый взгляд может и показаться маловажным и странным.
В этом меня лишний раз убеждают недавно прочитанные строки замечательного православного писателя Александра Ракова:
«Один только Бог знает связь причин и событий».
А нам остаётся лишь благодарно склониться перед Его святой волей.
