(Из цикла  «Друзей моих прекрасные черты»)
      Мы познакомились, когда Илюха находился в возрасте Иисуса Христа и был похож на Карла Маркса. Национальность Ильи Давыдовича Бутмана, как могут догадаться самые проницательные читатели, была той же, что и у обозначенных выше персон. Кстати сказать, оба они, и Спаситель и Сокрушитель,  явились основателями новой религии – с ритуалами, иконами, мучениками за веру и местами поклонения. Но это я, пардон, отвлёкся от Ильи, который в ту пору сам был объектом поклонения. Помню, когда он, молодой писатель-сатирик, в новом вельветовом костюме выходил на сцену, среди дамочек в зале начиналось бурное шевеление чувств. А когда Илья прекрасно поставленным голосом начинал читать  юмористические рассказы –  громко и убедительно – слабый пол возбуждался, млел, а самые чувствительные вибрировали не слабее, чем на концертах Паганини. Очень я тогда Илье завидовал, думал, вот бы и мне так… хоть разок…
     Всего, что за долгое время нашей дружбы было связано с заглавным героем, всего, что знаю, не расскажу. Во-первых, потому что мне романы не по плечу, а во-вторых, не всё в жизни Ильи было радужно. Выберу наугад то… Нет, не так. Напишу о том, что нельзя от мира, в котором ещё сохранились читатели. Напишу о том, что скрывать не имею права.
     Начну с поездки в Белгородскую область. Апрель 1984 года. Кто же нас тогда фотографировал на  вокзале? Уже и не вспомнить… Стоим у вагона:  Бутман, Янсон (светлая память!), ваш покорный слуга, который в этом богатырском коллективе был на манер Алеши Поповича. Могутный Серёга Янсон вполне годился под Добрыню, ну а Муромцем был, безусловно, Илья…
      Концерты перед сельчанами, подчас в открытом поле, проходили не сказать, чтобы успешно, но без скандалов. После концертов (а их в день было три-четыре) посиделка с председателем колхоза со товарищи и питие национального напитка из трёхлитровых банок. Тут-то она и пригодилась стать богатырская. Одно памятное выступление состоялось в райцентре. Сидело человек двадцать молодых  работников райкома партии и райкома комсомола во главе с суровой женщиной. Она-то всех предварительно наставила: писатели к нам приехали столичные, вести себя прилично, сидеть тихо. Так оно и было.  Серёжа Янсон самый свой смешной рассказ читал в почтительной тишине. Прочитает немного и – в зал посмотрит... Всё тихо. Целый час почти полной тишины. Ну а если кто из слушателей, не выдержав, в кулак прыскал, суровая женщина  оглядывалась и кидала на нарушителя тишины взгляд Медузы Горгоны…
   После выступления эта Медуза – третий секретарь райкома партии нас очень поблагодарила. Сказала, что дело мы делаем очень хорошее, но несвоевременное – в разгаре сев. На ночёвку отвезли столичных писателей в невеликий населённый пункт, где была одна улица и один переулок. Улица Ленина, а переулок – Карла Маркса. Нехорошо, конечно, именем великого вождя называть переулок, но больше там  ровно ничего не было.
   Так вот, значит, стоит мы в переулке, названном в честь революционера, борода которого навевала ужас в стане буржуа, покуриваем, обсуждаем свой дневной триумф. Неподалёку от нас небольшая гостиница, где мы собственно и поселены. Вдруг вижу: нетвёрдой походкой приближает к нам мужичок в состоянии изрядного алкогольного опьянения. Подойдя совсем близко, мужчина качнулся и спросил: «Про..тите… а где здесь пе..улок Карла Маркса?» После чего мужик  подняв глаза, увидел Илью и… замер... Словно злой колдун тронул просаленную кепку волшебной палочкой. Мужик даже не остолбенел, а просто не передать то, что с ним случилось… Застывшее выражение восторженного ужаса. Видимо, он решил, что упился до того, что всё, им произнесённое, немедленно материализуется…
     Нет, мы, конечно, дядьку этого как могли привели в чувство, подвели к дверям гостиницы, а он всё оглядывался на Илью с суеверным страхом…
     Дела ленинградские, начало девяностых.  Раз в году, как правило, летом, Илья отдыхал от докучных дел. Оттянуться или, как ныне говорят, перезагрузиться, за каких-нибудь десять дней Илья мог лучше нас всех. Талантливый человек – талантлив во всём. Закупался ящик водки. Двадцать бутылок, аккуратно обёрнутых в газеты, укладывались в рюкзак. А кто понесёт? Не самому же, не царское это дело. Илья призывал одну из своих поклонниц, благо среди них были девки и под два метра ростом. Одну такую «девушку с веслом»  Эдик Дворкин как-то повстречал в длинном коридоре коммунальной ильёвой квартиры. И хотя была девица-красавица без весла, тогда ещё щуплый, Эдик был перепуган не на шутку.
    Дальше, как в песне поётся, «были сборы не долги». Илья со спутницей, рюкзак несущей, уезжали на электричке до конечной остановки. Туда, где движение заканчивалось в виду его дальнейшей невозможности. Дальше ехали на автобусе, потом ещё немного шли пешком и оказывались там, где не то что людей, даже столбов нет. Только деревья и кусты. Расставлялась палатка, доставалась водка – начинался первобытный отдых. Огненная вода закусывалось тем, что неосторожно пролетало, пробегало или проползало мимо. Если палатка рушилась, не выдержав активного отдыха, её восстанавливали вновь. Так проходили десять блаженных дней…
    И вот однажды, отдохнув, вернулся Илья налегке в свою комнатуху на Кирпичном (ныне метро «Адмиралтейская»), зашёл в комнату, бросил уже ласковый взгляд в сторону письменного стола, но сначала включил телевизор. Что же он увидел? Толпу защитников Белого дома, Ельцина на танке, бледного Горбачёва после Фороса (помнится Раиса Максимовна трухнула так, что показывать её людям просто было нельзя). Когда прозвучало предложение запретить КПСС, Илья выключил телевизор. Подумал, что не в ту розетку его воткнул. Включил радио (был такой говорящий прибор), этот прибор добавил о самоубийстве мятежника-милиционера  Пуго. И вот тут Илья замер, как тот мужик в переулке Карла Маркса: мелькнула страшная мысль, что двадцать бутылок водки – много, и придётся ограничится на первое время десятью… неужто мозгой потёк?.. Потом всё оно на счастье прояснилось. Оказалось, весь Союз тренькнулся, а Илья как был прекрасен, так и остался…
    Ещё один был в нашем общении занятный эпизод. Он случился в самом начале восьмидесятых… Позвольте небольшое личное отступление. Признаюсь, что я окреп разумом не быстро. Где-то годам к пятидесяти пяти. А в двадцать пять я евреев от неевреев не отличал… Теперь-то понимаю, что это весьма ценное свойство, и его не мешало бы некоторым славянам прививать искусственно… Но тем не менее не раз попадал я в глупые ситуации. Как-то пытался сгоношить Илью поступать в Литературный институт. «А почему нет, – кричал я в трубку шнуркового телефона. – Рассказы у тебя хорошие, смешные». Илья юлил, как уж под вилами. И так отнекивался и этак. Но не признался мне, что главное препятствие к его поступлению – пресловутый пятый пункт. Наверное, Илье за державу было обидно.
   Прошли года. Илья как был евреем, так им и остался. Больше скажу, он в этом своём «заблуждении» ещё более укоренился и заматерел. Но дорог мне как воспоминание, как часть жизни, как пример для подражания. Прав Александр Сергеевич: «Что пройдёт, то будет мило…». Прав Булат Шалвович: «Чем дольше живём мы, тем годы короче,//Тем слаще друзей голоса…»