Глеб Чучалин
«Когда я рассказал инспектору пограничной службы, что Похоронный марш Шопена был написан для собаки, он, кажется, обиделся». Дневники Прокофьева полны таких комичных ситуаций – в этом он мог бы посоревноваться с Ричардом Фейнманом. Может даже сложиться впечатление, что у обоих гениев была легкая судьба – как бы не так. Но умение сохранить в своем творчестве юмор и свет – вот причина вечности музыки Сергея Сергеевича. В год 135-летия со дня рождения композитора Челябинская филармония и Алексей Рубин решили возродить старую традицию. Так и появился Первый прокофьевский фестиваль.
Филармония не поскупилась на мероприятия. Фестиваль открыла симфоническая сказка «Петя и волк», которую организаторы безапелляционно назвали в программе «Петя VS. волк», не стремясь к недосказанности, как это сделали HBO. Но кроме музыки в рамках Фестиваля прошли сразу два образовательных проекта. Эдуард Корякин, Даниил Авдошин, Ангелина Терехова и Сабина Салманова провели SMM-интенсив о том, как продвигать социальные сети о культуре, а Евгения Кривицкая, Ольга Русанова и Дарья Ганиева работали с гостями над материалами на «Школе журналистики». Непосредственно же в день рождения композитора в фойе зала имени Прокофьева прошла встреча с организаторами и гостями события, а также подведение итогов конкурса «Прокофьев-шарж».
Три основных вечера фестиваля выстроились в хронологическом порядке. На первом из них Государственный симфонический оркестр Челябинской области под управлением Алексея Рубина исполнили «Классическую» симфонию и «Скифскую сюиту», а также вместе с Сергеем Давыдченко – Второй фортепианный концерт. Заканчивал же фестиваль Прокофьев поздний: фрагменты из «Золушки», Цыганская фантазия и Симфония-концерт для виолончели с оркестром, в которой солировал Александр Рудин. И между этими масштабными симфоническими событиями затесался очень камерный, но очень ехидный вечер.
Филипп Копачевский представил слушателям исключительно позитивную сторону юбиляра. Открывали программу, однако, сочинения Скрябина и Шопена – их в свое время подготовил Сергей Сергеевич для нью-йоркской публики по приезде в Америку. Тогда слушатели были очень впечатлены, но, по словам самого Прокофьева, ничего не поняли и в газетах писали сплошную ерунду. Челябинская же публика с огромным трепетом и восторгом слушала поэму «К пламени» и вальсы Шопена. Но даже здесь Копачевский умудрился удивить публику: в самом конце он исполнил помпезный Полонез ля-бемоль мажор, который несмотря на свою монументальность и энергию в исполнении пианиста не утратил романтического изыска. Он стал некой монолитной колонной с причудливой капителью, поддерживающей и оттеняющей причуды Прокофьева.
А причуды были. Вместе с пьесами из «Ромео и Джульетты» Филипп Копачевский исполнил редкий «Индийский галоп». Это произведение пятилетний Сергей Сергеевич написал, наслушавшись от взрослых рассказов о голоде в Индии. Правда, к его огромному неудовольствию, изначальное название «Индейский» все же пришлось заменить, чтоб соответствовать теме. Как же такая шутливая пьеса длиной в одну строчку сочетается с балетом по Шекспиру? Дело в том, что в концерте из 10 изначальных пьес переложения для фортепиано остались только 6 – и все как на подбор позитивные. После «Утренней сцены» Копачевский сразу представил слушателям «Джульетту-девочку»; после причудливых «Масок» – спокойная речь «Патера Лоренцо». Завершали сюиту два танца: ориентальный, изгибистый «Танец девушек с лилиями» и карнавальные, с легкой издевкой выкрутасы «Меркуцио», которые по своей вычурности и характеру перекликались с галопом из детства.
Еще одним редким произведением стала Увертюра на еврейские темы. Прокофьев очень долго отказывался написать ее, как того просили его знакомые из ансамбля «Зимро». Тем более композитор до этого не работал с камерной музыкой. Но в конце концов его привлек парадокс коллектива: казалось бы, привычный еврейский клезмерский ансамбль, где инструменты подбирались по принципу удобства для игры на улицах городов и штетлов. Но в «Зимро» это все не имело смысла, поскольку вся призрачная мобильность разрушалась о присутствующий среди них рояль. И Прокофьев развил эту парадоксальную шутку на максимум. Лиричную женскую свадебную мелодию постоянно перебивает разухабистый плясовой шер. Копачевский и солисты оркестра Челябинской области пошли дальше: пока Анна Тер-Абрамян выводила на кларнете мелодии, пока струнный квартет мягко аккомпанировал, пианист резко возвращал исполнителей в жесткую ритмическую сетку и превращал музыку в чуть ли не марш. Но это всего лишь шутка Прокофьева, и постепенно музыканты начали втягиваться в нее. То Давид Черниченко на виолончели начинает подражать партии фортепиано, то Галина Воскобойникова на скрипке передразнит мелодию кларнета. Но композитор солнца не мог закончить эту Увертюру иначе, как на протяжной и светлой песенной мелодии, рассеивая весь напыщенный мрак.
На конец решили оставить самое интересное. Однажды, по предложению музыковеда и этнографа Евгения Гиппиуса, Прокофьев взялся сделать обработки нескольких русских народных песен, которые вылились в целый цикл из 12 произведений. На концерте же прозвучало новое переложение сочинения для смешанного хора. Эту премьеру челябинского композитора Татьяны Шкербиной вместе с Филиппом Копачевским исполнил Камерный хор имени Михальченко. И вот что интересно: такое переложение провернуло обратную метаморфозу сочинения, и вместо академического оно снова зазвучало по-народному. Тем не менее, Шкербина решила не до конца менять идею и оставила почти в каждом сочинении солиста-рассказчика. Надежда Егорова и Дарья Ильенко поочередно брали на себя роль запевалы и вели коллектив за собой в хоровод. Но лишь изредка музыка превращалась в плясовую – заключительный «Чернец», например, вызвал нескрываемые смешки в зале и топот в такт. Большая часть музыки же была скорее протяжной и спокойной, оттеняя первое отделение концерта. По мановению руки Ольги Селезнёвой хор то разливался широкой рекой, то сходился в едва слышимый унисон, который аккуратно поддерживал Копачевский – не перебивая и не перетягивая внимание. Лишь изредка он вылезал вперед наперекор всему, чтобы ярче подчеркнуть характерные смешки в музыке Прокофьева или его неожиданные музыкальные повороты. Публика радостно приняла такую интерпретацию. Коллектив даже исполнил на бис один из номеров – совместно с залом была выбрана «Катерина». Печальная песня, в которую композитор тем не менее добавляет огня, отстраняясь от печали. И эта музыка хорошо подытоживает все творчество Прокофьева: как нельзя в полной мере ценить солнечные дни без дождливых, так и нельзя прочувствовать всю радость этой музыки, не проникшись ее внутренней горечью.
