Но таит неизменно подвохи
пастораль предвоенной эпохи.
Интригует возвращение к книгам, которым уже 10 и более лет. В 2026 году сборнику стихотворений Арсения Ли «Сад земных наслаждений» исполнилось 10 лет [1]. Достаточно длительный срок для отстранённого (отдохнувшего) читательского взгляда, не правда ли?
Тем удовлетворительнее осознавать, что скобочный тезис (книга – документ эпохи) работает как нельзя точно и для «Сада земных наслаждений», ибо здесь преобладает медитативная, пасторальная жанровая составляющая. Как замечает сам лирический герой (далее – ЛГ) на С. 25:
это впору Буколики петь,
и георгики, – славя капусту и репу.
Оммаж Вергилию, да и не только ему. В честь капусты создавались оды, капусту не раз воспел автор «Буколик», заострял на ней внимание Плиний. Гораций, как говорят, выращивание капусты считал основным делом, нежели стихотворство. В общем античные отсылки разного калибра рассыпаны по книге бисером. Непонятно, почему предыдущие рецензенты не остановились на данном моменте и не раскрыли его. Так, например, писатель и критик Наталия Черных только упоминает древнеримских авторов и делает спорный вывод о художественном методе Арсения Ли: «Лицо автора прежде всего в методе смешения: осторожном, чутком, парадоксально смелом» (2020).
Не потому ли после вдумчивого прочтения книги отсылка на название триптиха Босха начинает бледнеть, уступая место образу античного сада. Может быть, даже теплице – нашим тепличным условиям до 2022.
В этом смысле, произведения, помещённые в книгу «Сад земных наслаждений», буквально отражают то, чем мы жили до 24 февраля. – ощущением зябнущих манекенов в витринах ЦУМА, у которых «топорщат соски сквозь шерсть и бархат» (С. 30). Вот он – античный Эрос, который Арсений Ли черпает или мог бы черпать из поэтов круга Горация. Вот те же «икры дня» коррелируют у автора с «ляжками» Катулла:
Лето, ленивое озеро,
крепкие икры дня,
если ты всё же разлюбишь –
не забывай меня.
(Арсений Ли)
У которых и ляжки отекают.
вы же, сборщики сотен поцелуев.
(Катулл)
Если касаться Катулла (как его не коснуться?) иногда Арсений Ли весьма оригинально структурирует поле стихотворения: первая строка «Забудут всех – один Катулл живёт» (С. 68). Первая строка второго катрена того же текста: «Катулл уснул, а я – наоборот». Получается скрытый хиазм…
Прославляет ли автор Катулла? Да нет, он ведёт, продолжает традицию. Традицию Двухтысячелетней давности. Сначала для меня был непонятен уход в архаику [2], но сие стало прозрачно после того, как я прочёл высказывание Арсения Ли на просторах всемирной паутины, кода он судил в очередном конкурсе: «Отсеивал в первую очередь тех, кто, на мой взгляд, неопрятно работает с образами, слишком трендов (автор руководствуется модной темой и пытается попасть в ожидания читателя), или предсказуем».
Таким образом, становится ясен метод, который выбрал для себя поэт: не идти дорогой моды. Путь автора заслуживает уважения, хоть и весьма сковывает движения – меня постоянно не покидало данное ощущение, что поэт не даёт себе шага вправо, шага влево. Где-то я вычитал, что Арсений Ли имел опыт создания одного стихотворения в течение 15 или 20 лет. Что ж, дисциплина показательна.
Тем не менее эротический мотив «Сада земных наслаждений» не главный, не ведущий. Все те же Буколики и Георгики вовсю закрепляют себя в «Сельских этюдах»: «пустое крестьянское счастье – смотреть на пустой огород» (С. 40). Здесь надо отметить, что эпитет «крестьянский» всё-таки имеет социальный комментарий в контексте русской поэзии. Слегка сбивает меня как читателя. Крестьянин Вергилия и крестьянин Некрасова – диаметрально полярные «мужички». Хоть и ясно, что контекст «крестьянской жизни» Арсения Ли нужно считывать по фермерской усадьбе Подмосковья.
Но за всей идиллией сборника кроются вызовы будущего. ЛГ уже что-то прозревает. В отношении Отчизны, например, хоть само стихотворение и НЕ о том:
Пока ещё не грянул бой,
среди живых сидишь живой.
В своём кафе, не смел, не сед,
и не герой, и не поэт.
Вспоминается неизменно бродское: «Ночь. Дожив до седин, ужинаешь один. Сам себе быдло. Сам себе господин». Поразительно, но сейчас (2022 – 2026) сама биография автора говорит о противоположном инобытии данному тексту – о становлении героя (активная помощь Арсения Ли и Аллы Поспеловой, их вклад в общую Победу над «еврорейхом»). Повторю: как интригующе – возвращаться к книгам 10-летней давности…и смотреть на их автора прямо сейчас. В моменте.
А пока…в 2016 «Отечество дымкой подёрнуто и уплывает вдаль» (С. 79): вполне импрессионистично, не правда ли? ЛГ прозревает смутные годы: «Я прижимаюсь к тёплой щеке Отчизны, мерно сопящей пока» (С.80). С другой стороны, Родине свойственна и детскость Сони Мармеладовой.
Так, метафорой либеральной части государства становится 13-летняя проститутка: «Теперь я понимаю, за что её покупали» (С. 37). Но даже в данном социальном тексте автор использует буколический инструментарий: «оливковая смуглость». Вспоминается смуглый Вергилий, пусть и совершенно по другому поводу. Вероятно, атмосфера книги погружает в античность больше чем надо.
Тем не менее я не вижу, что ЛГ пытается выглядеть паинькой (сказывается бурное рок-н-ролльное прошлое Арсения Ли), потому следующий тезис для меня в корне неверен: «Арсений Ли делает попытку, которая всё ещё кажется оригинальной на общем фоне – построить поэтику счастливого человека. Не нытика, не эгоцентрика». Вообще не в том дело, что он (Арсений Ли или другой человек) что-то хочет построить. Пасторальные стихи автора «Сада земных наслаждений» есть ожидание надвигающегося экзистенциального конца, и он встречает его хладнокровно:
Не улетай, существо прямокрылое,
Это – финал.
Хотелось бы больше жёстких припечатывающих финалов в анализируемой книге. Как, например, здесь:
Девочка смотрит в окно,
очень внимательно смотрит.
Нет ничего,
кроме вагона во тьме.
Электропоезд движется
в сказочный город Лобня.
Мама зевает в раме,
в самой её глубине.
В данном произведении («Зазеркалье», диптих «Дочки-Матери») есть всё: динамика действия и чувства, сюжет, погружение в атмосферу, излюбленная мною мистика, позволяющая показать 2 плана реальности и переход, тот самый переход в иное бытие. Маленький шедевр, что сказать…
Иногда (если не постоянно) автор вступает в диалог с экзистенциалистами XX в. – с Набоковым и Георгием Ивановым.
Люди в метро страшны —
вот тебе ад земной —
Перемещенье тел.
Лучше молчи со мной.
Рта шевеленье и
белый подземный свет,
Что-нибудь о любви.
Голоса… нет.
(Арсений Ли)
В глубине, на самом дне сознанья,
как на дне колодца — самом дне —
Отблеск нестерпимого сиянья
пролетает иногда во мне.
Боже! И глаза я закрываю
от невыносимого огня.
Падаю в него…и понимаю,
что глядят соседи по трамваю
страшными глазами на меня.
(Георгий Иванов)
В данной реминисценции ответ кроется даже не в преемственности традиций, а в близком мироощущении катастрофы. Только ЛГ Иванова уже живёт в мёртвом мире, ибо сам Иванов – мертвец, без Родины, без друзей. А лирический герой Арсения Ли – счастливчик. Хотя бы потому, что может иметь круг общения с такими людьми, как Андрей Пермяков, с которым тоже входит в интенсивный диалог.
Мёртвый корабль ложится щекою на жёлтое дно
Море откатывается, обнажая мослы…
Раньше здесь жили люди, потом собаки, но тоже давно,
Теперь даже тени ушли.
Горький песок Арала, помнишь мои следы?
Что-то ты должен помнить — бездумный прах!
Тень стрекозы зависает над тенью воды.
Тень моя пристально смотрит в её глаза.
(Арсений Ли)
Рябь бежит от нуля, от нуля-корабля,
и кричит пустота по-испански: «Земля!» —
То есть, слышишь ты звон, но не скажешь, где он,
как любой, минимально нормальный, гурон.
В наших зрячих затылках опять копошня,
нам когда-то вот так же не дали огня.
Как ни в чем не бывало, мы шли сквозь него
и не делалось нам ничего.
(Андрей Пермяков)
Индейцы из стихотворения Пермякова и жители ареала Аральского моря у Арсения Ли уравниваются одной цивилизационной парадигмой: приходит разрушитель (будь то испанцы, будь то техногенный фактор наших дней) и оставляет от людей тени. Вопрос национальной памяти, уничтожения идентичности, он в центре внимания обоих поэтов. Только стрекоза – бесплотный дух, гений прежнего места своим присутствием подтверждает вектор, по которому, вероятно, пойдёт судьба ЛГ, совпадёт с судьбой индусов или жителей Аральской акватории…В этом смысле образ стрекозы магистрален для всей книги. Неслучайно стрекозе Набокова вторит стрекоза Арсения Ли:
Год уже тишина —
самый знакомый звук.
Мелочи шёпот,
сна ни в одном глазу.
На берегу океана,
мёртвую стрекозу
я расправляю —
сна ни в одном глазу.
<…>
Тень стрекозы зависает над тенью воды.
Тень моя пристально смотрит в её глаза.
<…>
Мой, ангел, прямокрылая моя,
Иду тебя искать
(Арсений Ли)
В последней цитате речь, скорей всего, о Музе. Стрекозу, в принципе, можно прочесть как Музу для разбираемого поэта. Здесь, конечно, можно уйти и в Историю японской поэзии, и в опыт иных стран, и т.д.
Сквозная стрекоза, мой жадный взор чаруя,
легко покоилась на освещённом пне
<…>
атласе вод прозрачно-чёрных
Слезятся белые цветы.
Стрекоз фиалково-узорных
Лиловым взором ловишь ты.
<…>
Но хранится, под землёй беспечной,
в сердце сокровенного пласта
отпечаток веерный и вечный,
призрак стрекозы, узор листа.
<…>
Стрекозы изящные, синие
спустились на листья ольхи
Владимир Набоков
Отмечу, что «Набоков и стрекозы» - тема довольно продуктивная. При желании можно окунуться. В т.ч. в прозу.
Вообще ментальная связь Арсения Ли и Набокова (хотя бы на уровне поэтики и эстетики), видимо, закономерна. Вот та же девочка из «Сада земных наслаждений» могла бы быть преемственной от автора «Приглашения на казнь».
а девочка-подросток пускай поднимет
и посмотрит на
закат через отверстие, и вспомнит
этот берег,
и плечи бронзовые,
и опустит в
смешную торбочку у пояса…
<…>
Муза — девочка-дикарка —
Не читали ничего…
(Арсений Ли)
Я думаю о ней, о девочке, о дальней,
и вижу белую кувшинку на реке,
и реющих стрижей, и в сломанной купальне
стрекозку на доске.
(Владимир Набоков)
Владимир Набоков, как известно, был реальным преподавателем, в том самом высоком смысле – Учителем. В сердце Арсения Ли сие место, по-видимому, занимает Валентин Корона - российский эколог и ботаник, у которого поэт учился. В.В. Корона символизировал для автора архетип наставника и отца. Довольно пронзительные строки:
Но куда уходят люди эти,
нет, не те, не эти, а ВОТ ЭТИ,
и зачем, и как без них на свете,
я не в состоянье объяснить.
Ему же, В.В. Короне, посвящено стихотворение «Традиция», в котором поэт использует довольно редкую стилистическую фигуру – эпифору. Не могу удержаться, чтобы не сопоставить с текстом Олега Демидова.
Мы, неучи, восхищались старой советской профессурой,
Которая восхищалась старой советской профессурой,
Которая восхищалась старой царской профессурой,
по вине Которой всё и случилось.
(Арсений Ли)
Василий Аксёнов преподавал
в университете Джорджа Вашингтона,
<…>
Иосиф Бродский был приглашённым поэтом
в Мичиганском университете:
<…>
Владимир Набоков профессорствовал
в Корнеллском университете —
<…>
И где-то в конце
преподавательско-писательского
списка —
я
(Олег Демидов)
При наличии общей темы, проблематика у Олега Демидова и Арсения Ли разная. Но как же…но как же они оба попали во вкус Времени! ...Ибо мы только сейчас по-настоящему перевариваем весь накопленный наставнический опыт Царской и советской России.
Неслучайно поэтому, а может быть, закономерно, что Родина в стихах Арсения Ли фигурирует как Отчизна. Ни Российская Империя, ни советская. Потому что нас всех ждёт Танатос «на лошади бледной» (С. 50)
Видимо, потому после прочтения «Сада земных наслаждений» у меня возникает ощущение скрытой, замаскированной неудовлетворенности субъекта лирического высказывания: всё вроде бы хорошо (ребятня, жена молодая вдоль межи, «и мы с тобой, и Новый Год» (С. 7)), и одновременно чего-то не хватает. Подспудная тревога, вот это что… Для меня ранее незнакомое чувство как результат от прочтения любого автора. Нет, сие не есть саспенс или его синоним. Это внутреннее мучение. Конфликт в душе собеседника Муз, которым Арсений Ли посвятил немало произведений в исследуемой книге.
Он мучается, он мается: «но меня, пожалуйста, не мучай» (С. 9).
И я… маюсь вместе с ним.
Александр ЧИСТОБАЕВ, поэт, прозаик, драматург, исследователь современной поэзии
[1] Если учесть, что ход Времени сейчас спрессован, сжат в полтора и два раза, то прошло около 5-7 лет с момента издания книги Арсения Ли.
[2] До сих пор морщусь при чтении «античных» текстов Бродского.