Иван Родионов
Юрий Козлов. Мраморное одеяло: сборник.
– М.: Вече, 2026. – 528 с.
– Вот и разбирайтесь, не зря же вы к нам приехали, – подёргала нитяную ягодку на свитере Агриппина. – Литературоведение – это смелость и интуиция, дерзайте!
Следует сразу оговориться: настоящее издание, носящее название «Мраморное одеяло», – это сборник. В который упакованы сразу два больших текста прозаика Юрия Козлова. Второй из них, роман «Враждебный портной», впервые вышел отдельной книгой ещё десять лет назад. А вот, собственно, повесть (точнее, по авторскому определению жанра, поэма) «Мраморное одеяло» под книжной обложкой публикуется впервые – потому речь здесь пойдёт именно о ней.
Когда прозаическое произведение автор вдруг называет «поэмой», всегда несколько теряешься. С одной стороны, не оставляет ощущение, что это какой-то казус, авторская шутка, вольность, маркетинг или что-то подобное. С другой стороны, в русской литературе накоплен уже целый корпус прозаических текстов, маркированных как «поэма», – в первую очередь читателю известны «Мёртвые души» Гоголя и «Москва – Петушки» Венедикта Ерофеева. Впрочем, их гораздо больше – можно вспомнить и целый ряд «поэм в прозе» двадцатых годов прошлого столетия, и несколько постсоветских, современных текстов. Двойственность отношения к этому явлению усугубляется тем, что феномену «поэмы в прозе» посвящено множество исследований, статей, научных работ, которые в конечном итоге мало что проясняют. Да, есть некие формальные признаки, свойственные жанру, однако эти признаки наличествуют и в текстах, которые поэмами не называли ни исследователи, ни сами авторы. Как говорится, «если б мы знали, что это такое, но мы не знаем, что это такое».
Словом, уверенно каталогизировать тот или иной прозаический текст как «поэму» сложно. Но приблизительно – вполне. Сюжетные, эпические страницы в прозаических «поэмах» обыкновенно перемежаются с лирическими – так называемыми отступлениями. В нашем случае эту роль играют экскурсы в творчество писателя Губы и размышления филолога Одеялова о стране и её истории. К слову, такие отступления в прозаических «поэмах» оттеняют не только эпическую составляющую прозы, но и фельетонно-сатирическую, которая есть и у Гоголя, и у Ерофеева, и у Козлова. На стыке сниженного, карнавального сюжетного начала и тонкой лирической интонации «поэма в прозе» чаще всего и рождается.
«Мраморное одеяло» в эту традицию вполне вписывается.
Итак, есть городок Безуслов, он же в советское время – Демьянск (в честь Демьяна Бедного). Как щедринский Глупов, он находится в эдакой суперпозиции. Захолустье с улицами Кирова, Урицкого и Яна Фабрициуса – и колыбель русского масонства. Место, где исстари варили и продолжают варить самогон на прелом жёлуде, связанное при этом с именами наркома Ежова (которому в повествовании отведена особая роль) и культового советского писателя Губы. Творческое наследие последнего самозабвенно изучают местные филологические девы Агриппина и Галя. С той же целью в Безуслов приезжает кандидат филологических наук Одеялов. Повествование поначалу колеблется между «очерком уездных нравов» и интеллектуальным детективом – заезжий филолог, преодолевая бытовую трясину, ищет полумифический неопубликованный текст Губы. Находит, и не один. Но разгадка оборачивается новой загадкой, а тайнопись – лунными толкиеновскими буквами на двери, за которой всё только начинается.
«Мраморное одеяло», как луковица, многослойно. И сопряжение этих уровней делает текст очень плотным и принципиально неоднозначным.
Уровень первый – линия писателя Губы. Мёртвый визионер, жизнь и творчество которого исследуют остальные герои, Губа тем не менее – самый живой персонаж текста. Он постфактум острит, хамит, ёрничает – и как всякий трикстер приводит сюжет в движение. Одновременно он тайна, которую надо раскрыть, макгаффин, который нужен остальным персонажам. Как Чичикова, окружающие наделяют его самыми фантастическими, часто противоположными чертами, а самый его образ, как у любого настоящего писателя, парадоксален и неуловим. Жанр его жизнеописания – плутовской роман: «Придумай ему какой-нибудь образ, чтобы вся страна вздрогнула: второй Гоголь или кто там жил и творил в Безуслове, а мы ни хрена не знали! Смотри по ситуации. Покатит в сторону совка – великий соцреалист, визионер в духе этого, как его… вот, вспомнил, Кочетова! В традиции – евразиец, антизападник, провозвестник нового русского пути!»
Уровень второй – история филолога Одеялова. Именно ему поручено вести читателя к всевозможным разгадкам. Как всякий Ватсон, он педантичен, серьёзен и скучноват, а главное – слишком уж склонен к раскладыванию всего по соответствующим полочкам. Отчего тайна никогда не раскроется ему до конца. Вечные риторические вопросы русской культуры – народ и интеллигенция, роль личности в истории, жизнь и судьба человека в эпоху перемен – тоже на нём. А ещё Одеялов – утрированный интеллигент-гуманитарий, и потому его речь и мысли избыточно, гротескно литературоцентричны. За буйки литературы – собственно, в жизнь – заплыть он не может. Наконец, любопытны его взаимоотношения с Агриппиной и Галей: девушки символически отыгрывают никак не завершающееся противостояние «белых» и «красных», пытаясь перетянуть на свою сторону «интеллигенцию» (в лице Одеялова).
Уровень третий – оптика рассказчика. Именно он окрашивает повествование в сатирические, фельетонные тона, десакрализирует события. Рассказать о происходящем в книге по-другому – и выйдет махровый конспирологический текст. Рассказчик же принципиально «несерьёзен», и оттого поэма не перерастает ни в идеологическую концепцию, ни в художественный манифест.
Наконец, четвёртый уровень – уровень автора. Автор аккуратно оттеняет ироничный скептицизм рассказчика тонами лирической дымки, благодаря чему «Мраморное одеяло» не становится чистой сатирой. Кроме того, авторская установка на неуловимость истины в последней инстанции, на то, что «никто не знает настоящей правды» (даже ироничный скептик), сближает его с собственным героем – уже упомянутым писателем Губой. Так все четыре уровня замыкаются, образуя художественную целостность: «Читатели уважали Губу за одиночество и свободолюбие, пусть даже это было одиночество бомжа и свободолюбие умалишённого или юродивого. Работая в музее, Одеялов пришёл к выводу, что народ полюбил Губу за то, что он был трубадуром грубой, а иногда и страшной поэзии жизни – единственной близкой и понятной народу формы искусства».
Таким образом, ключевой посыл книги видится следующим: всякая однозначная интерпретация – ложная. Трактовка несколько постмодернистская, куда деваться. Да, значимость чего-либо зачастую раздуваем мы сами, а глубину мы ищем в сложности, причём иногда – в накрученной нами самими. Как в пелевинском «Принце Госплана»: за последней дверью ничего ошеломляющего нет, но это не повод для пессимизма – ценен был сам путь к этой двери. А всякое мраморное одеяло и есть попытка однозначной интерпретации. И не греет, и придавить своей многопудовой основательностью может.
Не надо так.
