Игорь Воеводин, Арктика – Москва
Тема Арктики – в топе новостей. О ней говорят в связи с войнами, препятствующими привычным транспортным маршрутам, вспоминают в связи с экономическими преимуществами Северного морского пути, разведанными и неразведанными запасами полезных ископаемых. Однако Арктика – это для нас ещё и без преувеличения явление культуры в самом широком смысле. Арктика – это романтика, отражённая в кино и литературе. И без этой романтики не возникло бы ни радужных экономических перспектив, ни геополитических выгод, которые получила Россия, столетиями осваивающая эту удивительную часть света. Именно о непрагматичной стороне и размышляет журналист Игорь Воеводин, вспоминая свою Арктику.
Спирт на атомоходе
Что такое Арктика в представлении большинства людей? Лёд. Бесконечный лёд, и никого. Да, так и есть. Но только на первый взгляд.
…Меня вышвырнуло из койки. Каюта встала боком и чуть погодя завалилась на другой бок. И чуть погодя – на прежний.
Атомоход «Арктика» вышел из сплошных льдов и оказался на чистой воде.
Шторм восемь баллов. Атомоходы переживают большую волну всегда тяжелее, чем сухогруз и танкеры, – у них плоское дно, так удобнее выбрасываться на лёд и ломать его своей тяжестью.
Да, именно так. Оказавшись перед кромкой, ледокол разгоняется и влетает на торосы. И ломит вперёд, пока хватит инерции. Потом пятится. Разгоняется. И снова на лёд.
Но не сейчас.
Я выполз из каюты на четвереньках. Океан вставал на дыбы и бросался на борта.
Февраль.
– Спрячемся в шхерах, – бросил мне вахтенный.
– В каких шхерах?!
Удар. «Арктика» завалилась набок, но выровнялась.
– Дак на Новой Земле. Других тут нет…
Направляемся к шхерам – скалистым прибрежным островам.
Кто владеет морем – тот владеет миром. Вот ключ к пониманию того, что сейчас происходит с интересом всех крупных держав к Арктике.
Лёд тает. Открываются торговые пути – морем до Дальнего Востока ближе и дешевле. И обратно – тоже… Несметные богатства таятся под тающим льдом. Только разведанных запасов – на сотни лет. А неразведанных?
Но это – экономика. А есть ещё и мистика.
– Недаром немцы всю войну присутствовали на Севморпути, – сказал мне капитан первого ранга Сергей Ковалёв, посвятивший этой теме несколько книг.
– Немцы?!
– Да. Вермахт. Кригсмарине. Документально подтверждено…
Арктика. Гиперборея. Древние греки утверждали, что в этой дивной стране живут счастливые люди, умеющие летать и уходящие в мир иной только от усталости, от пресыщенности жизнью.
Где-то здесь прячется от людей мифическая страна Туле (Фула). Никто точно не знает, как она называется. И нет там, говорят, ни печали, ни воздыхания. Кто говорит?
А вот, например, Плиний Секунд в своей «Естественной истории» рассказывает, что в шести днях пути на Север от Британии остров и есть. О нём же сообщает Исидор в четырнадцатой книге «Этимологий»: что-де Фула, самый отдалённый остров океана, расположенный между западной и северной сторонами света, получил своё название от солнца, ибо над ним оно совершает своё летнее солнцестояние.
И не отстаёт от них Солин в «Собрании достопамятных вещей», утверждая, что есть на свете Крайняя Фула, где полгода – день, а полгода – ночь.
Февраль. Шторм. Восемь баллов. Уже вторые сутки старпом и капитан по очереди считают, за сколько секунд ледокол валится на борт и выпрямляется.
Пятнадцать – мало. Перевернёмся.
Тридцать – много. Точно перевернёмся.
Сколько же – нормально? А нормально здесь не бывает.
Север. Terra incognita. Гиперборея.
– Шило будешь? – спросил меня вахтенный. – Ты же теперь мореман. Прими на грудь и спи. Так легче.
«Шило» – спирт.
– Не пью. Впрочем, наливай…
Граждане моря
Что за люди здесь, в Арктике, почему предпочитают жить в море, а команды атомных ледоколов проводят в море по году без схода на сушу и более? Не понять, пока сам не поживёшь этой жизнью, пока не хлебнёшь полной грудью просоленного ветра высоких широт, пока не пошвыряет тебя болтанка, пока не изведаешь цену расставания, пока…
– Дашь позвонить?
Мой спутниковый телефон пользовался здесь большой популярностью, обычные мобильные ловят связь не везде. Как отказать?
– Звони…
И сам того не желая, становлюсь свидетелем чужих тайн. В этих обрывках разговоров – и любовь, и ревность, и боль, и надежда, и смех, и счастье.
В море человек проявляется как лакмусовая бумажка, ничего нельзя утаить, Север просветит тебя без рентгена. И ты узнаешь себя, и люди.
Гнилой человек тут не приживётся. Спишется на берег при первой возможности. Море не примет. А люди…
Военные моряки в отставке. В частности, их немало среди «отсечников» – то есть тех, кто работает с реактором. Их вообще сразу видно, будто малые дозы радиации меняют характер – больше сосредоточенности, меньше расхлябанности.
Кроме отставников – те, кто жить не может без этой волюшки вольной, втиснутой в жёсткий распорядок дня: четыре часа вахты, четыре – подвахты, четыре часа сна.
И всё.
И жизнь размерена и проста. Здесь – море. Там – дом.
Тебя ждут? Слава Богу.
Некому ждать? Эх…
– Я студент. Заочник. Буду историком.
Парень в косухе улыбается застенчиво.
– В море зачем хожу? Хорошо мне тут.
Рыжий кот дремлет под косухой.
Мы стоим во льдах. Сутки. Кого-то ждём.
Ах, да. Конечно, белых медведей. Они приходят на третий день. Сначала боятся. Потом подходят ближе. И медведицы шлёпают по попкам медвежат, карабкающихся на борта за батонами, разрезанными пополам и сдобренными сгущёнкой.
Медведь не задерёт здесь человека, если человек не обидит медведя.
– Иди, глупый! Ну, иди, Миша! – Боцман Федос, сорок пятый раз открывший навигацию, подманивает зверя. – Иди, ну?!
Медведь отворачивается и крутит носом.
– Миша, иди… А то сам съем!
Медведь смелеет и подходит. Берёт булку. К нему спешат медвежата.
Человек! Ты в природе – не царь, не хозяин, не властелин. Ты – старший брат и учитель.
Помни же имя своё!
Причал
В Дудинке мы пересаживаемся на сухогруз «Кола». Как баре – не в клетке в шторм, над волнами, а по бережку. Но далеко не всегда атомоходы могут причалить и далеко не везде. В этот раз нам повезло.
Мы сроднились с командой, впрочем, мы сошли, а они пошли дальше. И следующий раз мы сойдёмся в море через полгода.
Случайно. Океан, оказывается, тесен, как и мир. Двум кораблям и не разминуться…
Солнце. Огненное солнце над рябью после шторма. Тишина.
Чай на мостике с обилием сахара. Вахтенный скалывает лёд с палубы, обледенение смертельно опасно и для судов, и для самолётов…
– Что за девушка у тебя на портретах? – спрашиваю старпома.
Рисунками с ней увешана его каюта.
Он долго молчит. Потом роняет:
– Да… Школьная любовь. Приревновал её на выпускном. Утром – на автобус и в мореходку…
Молчим.
– Сорок лет прошло. У неё дети взрослые. И у меня.
Молчим.
– В прошлом году ездил в отпуск. В село. Свиделись.
– И?
Он светлеет.
– Летом поеду. Решили сойтись.
Я вышел на палубу. Лёгкий пар поднимался с моря. Солнце касалось волн.
Арктика. Центр мира – Земля же круглая. Мир и покой. Наверное, миром правит не только экономика. Что же ещё?
Любовь?
Пять женщин на сто мужчин
Женщины на пароходах есть. Поварихи и прачки. Буфетчицы.
Их мало. Их ровно столько, чтобы моряки не одичали во льдах, не позабыли, как выглядит самое совершенное творение на Земле. И в Океане.
– Пристают?
Буфетчица Анна передёргивает плечами.
– Это ближе к концу рейса, когда совсем уж истоскуются по ласке.
– И?
– Вот тебе и «и»…
Никто не расскажет, что это значит. Догадывайся сам.
– Тоже мне, бином Ньютона, – улыбается старпом. – Ты армию служил?
– Служил.
– И?
– Сговорились вы, что ли? Медсёстры и врачихи в госпитале были, да. Только я ни разу даже в санчасти не лежал. Вот попробуй только «и» сказать!
Он улыбается.
– Ну я в самоходы ходил. За сорок вёрст, в Лесосибирск. В общагу пединститута, – продолжаю я прощупывать скользкую тему.
– А медсёстры? Или прапорщицы? Всегда есть в гарнизонах…
– Все быстро замуж выходили…
– Вот ты и ответил. Женщины часто идут служить именно в поисках мужа.
– А здесь?
Помолчали.
– А здесь… Здесь – море. Не твоя тайга…
Видимо, дело не только в марьяжных интересах, ибо женщины ходят в рейс по многу навигаций. Хотели бы замуж – хватило бы рейса-другого.
Тогда в чём же дело?
Я думаю, в северном синдроме.
От этой болезни нет ни лекарств, ни снадобий, от неё не помогут ни заговоры, ни травки чудодейственные, ни силки, ни оковы.
Подхватить недуг очень легко – хлебни ветерка без меры, зазевавшись, когда вокруг, кроме команды, на тысячу миль – никого, закуси тоской по дому, повтори по новой, и дело сделано.
И поселится в тебе вирус Севера, и будешь ты всю жизнь скитаться по морям и мечтать о береге.
А сойдёшь на сушу, не более чем через пару недель ощутишь ты тоску и будешь искать повода заглянуть в порт. Просто послоняться по докам, потравить с дружками за жизнь и тайком от жены посчитать, сколько ещё осталось до рейса.
Жёны всё понимают. Связав свои жизни с неизлечимо больными, они не ропщут. Или ропщут? Не знаю.
– Шило будешь? – Раздался неизбывный вопрос.
Это заглянул в каюту радист. Очень большой человек. Именно он принимает радиограммы, а как ждут в море весточек от родных…
Как? Не передать.
Я так ждал в армии писем. Кстати, в день, когда ты в наряде с оружием, письмо тебе не выдадут. Мало ли что там. Может, загуляла. А у тебя – четыре полных рожка патронов к АК-74, и гайку давно свернуло по сроку службы, а медсёстры на тебя и не смотрят. Зачем им солдат? Поматросит и бросит, укатит на дембель, с собой не возьмёт. А вокруг полно холостых офицеров. Кого не охомутали перед выпуском из училища…
Я вздохнул.
Ну, и как прикажете есть корюшку, истекающую жиром и по локоть величиной, помимо водки?
– Абсолютно не понимаю! – сказал Мышлаевский.
И немедленно выпил. Кто? Лариосик.
– Наливай, – говорю я…
Кстати, у старпома в каюте на столе Булгаков.
Неопознанное
– Рано сегодня не ложись, – сказал мне капитан.
Буксир типа «река-море» пришвартовался у какого-то камня на Лене. Метеостанция в пятистах вёрстах.
– И чего?
– А ничего. Может, и увидишь чего…
Недалеко, в тундре, железная ВПП, взлётно-посадочная полоса аэродрома подскока. Мало ли, до Тикси ещё – как до Парижа…
Я жил на буксире по-царски, в радиорубке.
И засыпал под пищание шифров – судам передавали, где какая мель образовалась, фарватеры меняются – чай не море.
– Скорей! – в девять ноль одну на пороге явился видеоинженер.
И исчез.
Я вылетел на палубу в одном тапке. Но с фотокамерой.
Оператор Белов и вахтенный Коля смотрели в небо как зачарованные. А в чёрном небе сиял огромный жёлто-зелёный круг.
Вокруг него кололи нас иглами яркие звёзды. Внутри него была чернота. Пустота.
Внезапно отказали две фото- и одна телекамера.
Круг вспыхнул алым и опустился, он завис прямо над палубой. На расстоянии руки. И бездна, бездна внутри круга манила и звала.
И где-то далеко сеялся звук – будто камлали шаманы.
Ужас резал нам души.
Круг вспыхивал и звал, звал и манил.
Ещё секунда, и я не знаю, что бы произошло – искушение было неистовым.
– Господи! Не сейчас! – вдруг всхлипнул мой атеист-видеоинженер.
И всё погасло, рассеялось, как морок.
И лишь холодные звёзды Севера, с кулак величиной, понимающе усмехались нам в лица.
– Здесь часто видят НЛО, – сказал мне утром капитан.
– Ну-у-у… Это редкое концентрическое северное сияние, – сказали нам учёные в Якутске. – Очень редкое…
Да вот только ни с Беловым, ни с Колей, ни с атеистом-видеоинженером мы никогда об этом не говорим.
Почему?
Не сейчас…
P.S. Так что же держит людей на Севере, что за сила? Та же, что и профессионалов на войне: здесь жизнь проста и понятна, здесь друг за друга горой – и никак по-другому.
Например, подводники, выходя в отставку, стараются и селиться рядом друг с другом, с теми, с кем «ходили».
Да. В море не плавают. По морю ходят.
Фото автора
