В небе летают ангелы и стрекозы

Ведущий рубрики – член Союза писателей России Владимир Смирнов

Никита Брагин,

Москва

Август

Август осыпается искорками звёзд,

август плачет золотом, серебром смеётся,

от рассвета к полночи простирая мост

из тепла подсолнуха в темноту колодца.

Спит наш сад заброшенный, яблоки в траву

падают, румяные, некому собрать их.

Будущие горести вижу наяву,

словно улетаешь ты из моих объятий.

Утром будет холодно, заблестит роса,

словно слёзы горькие об ушедшем лете,

пролетят прощальные птичьи голоса,

окропит дождём косым налетевший ветер.

Всё, что было налито, выпито до дна,

радость послевкусия возвышает душу,

счастьем улетающим память пленена,

и тревожным шёпотом повторяет: слушай!

Слушай голос времени, песню перемен,

слушай ритмы осени, дальний звон металла!

Впереди ни сторожа, ни замков, ни стен,

только даль широкая над закатом алым.

Максим Крайнов,

Москва

* * *

Столь поздний ужин важен, господа,

чтоб не оставила заветная звезда,

что держит путь в небесные чертоги.

Мы с ней общались мало и давно,

а нынче, лишь становится темно,

она летит, как будто по тревоге.

Лишь только с ней, единственной звездой,

я говорю за трапезой простой,

не дожидаясь нужного предлога,

о прошлой жизни в западной стране,

о людях, повстречавшихся во сне,

и что потом увижу за порогом.

О том, что жизнь оправдана на треть,

как долго жить и быстро умереть

и как порой непросто недотроге.

«Где б ни был ты, в раю или в аду, –

промолвит, – я всегда тебя найду

и проведу по выбранной дороге».

А от меня ей нужно лишь одно:

чтоб было проницаемо окно

и света было в комнате немного.

…Темнеет небосвод, и потому

я вновь прильну к холодному окну

и смыслу слов, не тающих в итоге.

Виталий Молчанов,

Оренбург

Самсон

К нему пришла беда в роскошном тонком платье,

Остригла под горшок с усмешкой на губах.

Что сила без ума, что ум без благодати,

Дарованной Отцом в молитвах и постах?

И Ветхий с Новым нас не сделают мудрее,

Закат заветов стал пугающе багрян.

Возможно ль победить с удавкою на шее,

Когда петля всегда в руках филистимлян?

Поверженный народ унижен и растоптан –

Явь рабского труда, навь тяжкая – не сон,

Где живы лишь мечтой, на миг прильнувшей к окнам,

Как солнца жаркий бок – жив назорей Самсон!

В слепых глазницах свет пылает всё сильнее,

Восставший на виду пирующей толпы:

Удавку разорвать способны мышцы шеи,

А мощь могучих рук – низринуть в прах столпы.

В сегодняшнем бреду витий разноголосых,

Твердящих об одном: «Побольше загреби!»,

Средь заголивших пах и распустивших косы

Далид любых мастей он шествует к любви –

Не плотской, не простой, любви высокой к Богу.

Внутри своей тюрьмы, мешая с явью сон,

Мы, слабые, к нему пристанем понемногу,

Чтоб победил Господь и чтобы пал Дагон!

Сергей Попов,

Воронеж

* * *

«И в самом деле всё ещё среда? –

Очнувшись, вопрошала Саломея. –

Какого мы заехали сюда,

о смысле представленья не имея?

И на краю рассудка и земли

расположились запросто – как дома.

Как, милый мой, с любовью ни юли,

она одним успением ведома.

Мне по-любому в пятницу к отцу,

чтоб танцевать в инсультном до упада.

Где поколенья бродят по кольцу,

удел предтечи – слабая отрада.

Вот и не мни себя творцом времён,

простынку мни в гостинице со мною –

до четверга безумьем окаймлён

расклад вещей с подсветкою иною.

И хорошо, что ты не Иоанн –

игра имён доводит до предела…

Пусть лучше усекается роман,

но существует прожитое тело».

«Ты не права, – ответствовал сквозь сон

подвядший соблазнитель и проказник. –

Пусть всё на свете ходит колесом,

виной вращенью – кажущийся праздник.

И если тело прожито навзрыд,

негоже длить риторику рыданья –

за ним не слышно пенья аонид,

не видно артефактов мирозданья.

Но в то же время – это полный бред

пренебрегать коротким даром речи,

когда тебе уже сто лет в обед

и вечность опускается на плечи.

Конечно, я не в дружбе с головой,

но жажды видеть оную на блюде

при всём при том лишён как таковой –

на то даны особенные люди.

Но мне ль тебе об этом говорить?

Я не бывал ревнителем ни разу,

и кровообращенье – только нить,

за фразой вызволяющая фразу.

И если нарушенье у отца,

то нечего носиться с именами –

ведь вовсе не для красного словца

воскресный призрак зыблется над нами.

И дни недели скопом к одному

бесспорному стекаются итогу –

и ты глядишь во временную тьму

и видишь неизменную дорогу».

Виктория Ткач,

Тула

* * *

Мне холодно.

А значит – быть беде.

И тучам быть.

И грому через крыши,

И поглотить безудержной воде

Всё то, что было мёртвым,

грязным,

лишним.

Мне холодно.

Дрожит бездомный клён,

Спасая птиц от яростных потоков.

Он выстоит.

Хранитель жизней – он.

Ему не будет больше одиноко.

Взлетает зонт.

Восточные ветра

Не обойдут ни дом, ни Мэри Поппинс.

Мне холодно.

Осеннее «пора!» –

Один ответ на многие вопросы.

Не ждать!

Спешить,

Впуская круговерть!

Перчатки, шляпка, сумочка и туфли.

Гроза – этап.

Как сон, рожденье, смерть.

Вернусь? Конечно!

И не важно – ждут ли.

Владимир Фадеев,

Москва

* * *

Когда свой век почти уж прожит,

И устья грезится покой,

Поймёшь, как жизнь бывала схожа

С обычной русской рекой.

Есть на Руси большие реки,

Заметные с ближайших звёзд,

Похожие на человека,

Когда встаёт он в полный рост.

Так, величаво и степенно,

На зависть ойкумене всей

Текут прекраснейшая Лена

И королевич Енисей.

И как кольчужные колечки,

Сцепясь в доспех богатыря,

России маленькие речки

Волшебный оберег творят,

Не укоряют и не судят,

То ряской скрытые, то льдом,

Как будто речки – это люди,

Живущие своим трудом,

От родника, то бишь от печки

И пляс, и планы на потом,

Как будто люди – это речки,

Текущие своим путём.

Так мы течём, не замечая,

Как целый век издалека,

Одевшись в души белых чаек,

Плывут по рекам облака…

Валентина Чернышева,

дер. Новая Вамья, Республика Удмуртия

* * *

Я купила платье розового цвета,

Вышла на прогулку: солнце, липы, лето.

Белые берёзы машут мне руками,

Поле золотыми встретит колосками.

Небо голубое. Облака, как вата.

Воздух чистый, свежий. Как же я богата!

Разбросав по ветру страхи и тревогу,

Я вкушаю сладость лета понемногу.

Андрей Канавщиков,

Великие Луки

Изборск

Позже славу мечами бря́цать,

Позже свой возводить монастырь,

Только прежде должны подняться

Трýворовы кресты.

Напитаться солнечной силой

Чистых рощ из курганов-могил,

Чтоб коней своих юный Яри´ло

На заре напоил.

Чтобы знали, чего не хочется,

Прежде чем колокольный гул

Расплескает берёзками рощица

На другом уже берегу.

Рати чёрные тучами хмурыми

Застят солнце на знамени войск,

Устоит только княже Трýвор,

Устоит и его Изборск.

Где туманами белыми стелется

Поле звёздное в дымке мерцать,

Крепостными поднимутся стенами

Православных русских сердца.

Исчисляться отныне тысячами

Будут годы Руси, что чисты,

Не напрасно из камня высечены

Труворовы кресты.

Не напрасно поля колосились,

Не напрасно студёный бег вод,

В нас медово-ржаная Россия,

Изначальная Русь живёт.

Не напрасно мечи в ножны вложены,

Душ смиренных податливый воск,

Люди русские – дети Божии,

Город избранных – город Изборск.

Гунда Квициния,

Сухум, Абхазия

Двое

Шли босыми эти двое,

Рук сплетённых не разнять,

Двух сердец дыханье – в лад…

Шли они – я умерла,

В землю рядом там легла.

Старою иль молодою умерла –

Я не припомню;

Духом или же травою там легла – Уже не вспомню.

Двое шли, накинув ветер,

как одежды,

Она – вся в золотистом свете,

Он – отмечен Божьей метой.

Двое шли, а я же, странно

замерев, от них отстала,

Шелест, шепот слыша, всё же

смысла слов не понимала.

Закатилось солнце, встало ль

В золотистой той стране?

Шли они иль улетали?

Не увидеть это мне.

Ведь душа моя отстала

от не ведающих смерти

в этой освящённой дали…

Двое шли – а я стояла

рядом, но никто не вспомнил.

Старою иль молодою,

Духом или же травою – не припомню.

Перевёл с абхазского А. Кове

Ирина Рысь,

Москва

Улыбайся

Каждый раз, выходя из дома,

Покидая свою квартиру,

По дороге, идя, знакомой,

Я прошу, улыбайся миру

И таким же, как ты, прохожим,

Воробью и кустам сирени.

Мы улыбками счастье множим

И на всех по кусочку делим.

Ирина Сливцова,

с. Павловск, Алтайский край

* * *

Отчего ты, родной человек мой, умолк?

И грустишь с беззащитностью детской.

Для меня ты волшебный открыл уголок,

Я своё там оставила сердце.

Говорят, кто однажды в горах побывал,

С ними может навек породниться.

И теперь мне Семинский седой перевал

С кедрачом своим снится и снится.

Ты, я знаю, здесь то же, что я загадал,

И желанье исполнится скоро.

Пусть дождётся нас нашей любви перевал,

Где мы вместе все: ты, я и горы!

Александр Вепрёв,

Киров

Кровное дело

Дед поставил дом – на загляденье!

Внука топором тесать учил.

Только помер утром, в воскресенье,

и душою к небу воспарил.

Инструментам дедовым недолго

тосковать в сарае довелось –

ставит баню внук его, Николка:

«Баня будет крепкая, небось…»

Пляшет жёлтый луч щепы в кудряшках,

тешет внук сосёнку для слеги.

Брёвна, как полоски на тельняшке,

друг на друга ровненько легли.

Жизнь порой крива, как угол сруба,

если вкось и вкривь углы срубил.

Как пила, она порой двузуба –

цапнет так, что белый свет не мил…

Отлепись, постылая кручина,

липкая, как свежее смольё.

Дедов продолжается починок:

дом без бани – это не жильё!

Не жильё, не шик, не показуха…

Знают все, кого ты ни спроси.

Даже если глух на оба уха –

баню ты услышишь на Руси!

На Руси услышать столько можно,

сколько разом к небу не вспорхнёт.

То обдаст, как паром, суматошно,

то с размаху веником хлестнёт!

Ну а лучших нет теперь поминок,

и поёт рубанок неспроста –

вырастает, ширится починок,

оживает дедова мечта…

И, вздохнув украдкой, баба Майя

издали на внука поглядит

и пойдёт, о чём-то размышляя,

к вечеру корову подоить.

Игорь Витюк,

Пушкино, Московская область

Дед и внук

Он ушёл средь первых ополченцев,

Чтобы защитить Москву собой,

Не убил он никого из немцев, –

Стал последним самый первый бой.

А в степях российского Донбасса

В наше время, уж который год,

Внук – боец элитного спецназа –

Вновь с нацизмом трудный бой ведёт.

Он от смерти, как заговорённый,

Сколько б ни летало пуль вокруг,

На груди, боями опалённой,

Дедов фотоснимок носит внук.

С коих пор воюют два солдата…

Сколько ж воевать ещё им лет?..

Много неубитых супостатов

Внуку передал в наследство дед.