«Не пытаюсь сравняться с гением. Это смешно и глупо»

Беседу вела Ирина Устинова, собкор «ЛГ» в Санкт-Петербурге

Он мог бы всю жизнь просидеть в архивах, оправдывая фамилию. Вместо этого водил трамвай по центру Петербурга, пока город терял звание трамвайной столицы мира. Потом ушёл в монастырский флот на Валааме: начинал посудомойкой и конюхом, теперь капитан-механик. В детстве сыграл Колю Красоткина в фильме «Мальчики» – и навсегда остался «живым участником» того разговора о Карамазовых. Сегодня он бас-гитарист группы «Птица Си» (это от городского фолка до психоделического арт-рока), отец четверых детей и хранитель негромкой семейной памяти – без позы, без гонораров и без желания «монетизировать родство». Алексей Достоевский не строит из себя потомка классика. Он просто носит его фамилию и отвечает за неё по-своему: трудом, водой, музыкой и длинными вечерами чтения вслух. В интервью «ЛГ» он рассказал, почему трамвайная столица мира стала историей, как «Дневник писателя» превратился в первый блог и о чём бы он поспорил с учительницей своей дочери.

Фамилия, детство и путь в профессии

– Алексей Дмитриевич, вы – праправнук Фёдора Михайловича, но при этом ваша профессиональная жизнь связана с морем: вы уже много лет работаете капитаном-механиком судна на Валааме. Как случилось, что потомок великого писателя выбрал для себя флот? Это был осознанный шаг или стечение обстоятельств?

– Шаг был вполне осознанный, просто толчок дал друг. Позвал матросом к себе на судно, на Валаам, я предложение принял. А до этого работал вагоновожатым в Петербурге – водил трамваи по маршрутам 14, 28 и 90. Любил эту работу. Но к моменту ухода в 2003 году не осталось ни одного маршрута моего парка. Движение закрывали, рельсы снимали, Петербург перестал быть трамвайной столицей мира. Да и работа эта скорее для флегматика, а у меня каждая смена как бой – план по выручке, регулярность, кондуктора. Хотя дорожное движение тогда было не в пример нынешнему – теперь участники стали куда вежливее, правила соблюдает большинство. А к воде я привычный: детство и ранняя юность прошли под парусом. Швертбот-одиночка – сначала в спортшколе яхт-клуба, потом в Центральном яхт-клубе. Но спорт мой, увы, закончился печально в 1991 году. Теперь и слипов нет, с которых корпуса на воду спускали.

– Вы сами себя называете «пролетарием до мозга костей», отмечая, что ваш отец, водитель трамвая, за свою жизнь освоил 22 рабочие специальности. Для вас этот образ «человека труда» является осознанной позицией, своеобразной противоположностью образу «дворянина от литературы», или это просто честное описание реальности?

– Дворянство Достоевских выслуженное – отцом Фёдора Михайловича, лекарем Бородинского пехотного полка, затем лекарем Мариинской больницы для бедных. Сам писатель – великий труженик, да и сын его не был помещиком-лежебокой. Хотя деда я в живых не застал – он умер в 1968‑м, а я родился в 1975‑м, но знаю, что и он был тружеником. Ветеран, орденоносец, всю войну в моторазведке прошёл, на Невском пятачке выжил. Так что это не поза, а семейная правда: все Достоевские, кого я знаю по рассказам и документам, работали руками и головой. Не дворянская нежность, а крестьянская хватка.

– В детстве вы сыграли Колю Красоткина в фильме «Мальчики». Фильм, к слову, попал в десятку лучших на фестивале российского кино в Японии. Как сегодня вспоминаются те съёмки? Что это был за опыт – примерить на себя роль персонажа вашего же великого предка в столь юном возрасте?

– Да, это моя единственная роль в художественном кино. Мне кажется, образ удался – я буквально сжился с персонажем. Я и сам тогда был такой же, любил умничать (смеётся). К сожалению, картину выпустили в безвременье, в 1990 году, широкого проката не было. Меня режиссёры благословили представлять этот фильм, и я с удовольствием провожу встречи с просмотром, езжу, если приглашают, как потомок и живой участник. Несколько лет назад побывал в Оптиной пустыни, где в далёком 89‑м снималась часть материала. Конечно, за 35 лет многое изменилось – тогда только возобновилась монашеская жизнь в обители, но я словно в детство вернулся. В речи Алёши Карамазова к мальчикам как раз об этом и говорится. Мечтаю оказаться в Ельце – там проходили основные съёмки, с того времени я не был в этом городе.

– У вас очень сильное внешнее сходство с прапрадедом. Как вы к этому относитесь? Узнают ли вас прохожие на улицах и в гостях?

– Бороду отпустил, когда лысеть начал, а то совсем как яйцо бы стал. А так сейчас это даже модно (улыбается). Прохожие, слава богу, не узнают, я не медийная личность, да и паспорт встречным не предъявляю.

– Говорят, что у вашей дочери Анны в школе была учительница с блестящим чувством юмора, которая в ответ на забытые тетрадки говорила: «Слава твоего великого предка упала и разбилась у твоих ног». Это замечательный бытовой пример. А в вашей собственной школьной жизни фамилия создавала какие-то сложности или, наоборот, открывала возможности?

– Я бы поспорил с той учительницей. Слава Фёдора Михайловича не меркнет, хоть бы и все Анны на свете забыли дома тетрадки. Мне наша классная руководительница говорила: «Умная голова, а дураку дана». Сейчас я её вполне понимаю. Когда я немного подрос, понял: пытаться пусть даже сколько-нибудь сравняться с гением писателя – смешно и глупо. Я старался объяснять это тем, кто предъявлял ко мне завышенные требования из-за фамилии. Но то было в пору научения. Теперь фамилия дарит радость знакомства с неравнодушными людьми.

Достоевский, Пушкин и живой русский язык

– Незадолго до выхода нашего интервью был День русского языка, который отмечается 6 июня, в день рождения Пушкина. Фёдор Михайлович, как известно, боготворил Пушкина. А что значит Пушкин для вас, человека, который не только читает классику, но и играет в фолк-группе и работает с живым словом?

– Для Фёдора Михайловича с Пушкина всё началось. Они со старшим братом Михаилом, на пути из Москвы в Петербург для поступления в Военно-инженерное училище, поклялись друг другу в память о поэте не бросать художественное слово – оба на тот момент уже имели робкие попытки. То был год гибели Пушкина. Есть даже фраза, не помню, кем из братьев сказанная: если бы не траур по матушке, он просил бы дозволения носить траур по Пушкину. Пушкиным же и заканчивается жизнь писателя – знаменитую пушкинскую речь я имею в виду. Для меня же Пушкин – это действительно «наше всё», и слово «наше» я выделяю. Достоевский всемирен, Пушкина же только русский человек сможет понять – настолько он сам русский. Но это моё мнение, можно и оспорить. А вообще с поэзией у меня не очень, прозу читаю куда как больше, и любимых писателей хватает. Из поэтов очень нравятся Блок, Тютчев, Фет. Возможно, это оттого, что память к стихам у меня хуже – в школе зубрёжкой отбили (смеётся).

– Вы филолог по образованию, учились на кафедре английской филологии в Педагогическом университете имени Герцена, но не работали по специальности. Интересно, как личный читательский путь соотносился у вас со школьной программой? Вы неоднократно упоминали, что в школе увлекались Джеком Лондоном. Сложились ли у вас тогда свои, непохожие на учительские, представления о родной словесности?

– Университет и школа – очень разное научение. Возраст, во-первых, да и подход другой совсем: никто за уши не тянет. Я в английской школе учился, учили хорошо, и сам старался – вот и поступил на профильный. Мне уже тогда была интересна музыка другого языка. А язык и преподавание как профессию я для себя не рассматривал. В итоге из Герценовского университета благополучно вылетел. Несколько позже думал учиться на звукорежиссёра, но не срослось.

– Вы однажды очень точно назвали «Дневник писателя» Достоевского «первым блогом», который, по сути, и стал прообразом современных личных медиа. Если представить, что Фёдор Михайлович жил бы сегодня, как вы думаете, что бы он делал – вёл бы телеграм-канал, участвовал в жарких дискуссиях или с головой ушёл в многотомный роман?

– Мне сложно такое представить. Я противник «попаданцев». Мне далёк этот жанр. Вытаскивать любого человека из его времени, а Достоевский прежде всего о своём времени, мне кажется глупо и неисторично. А я очень уважаю и люблю историю.

– Вы говорите, что ближе всего из произведений Достоевского вам роман «Идиот» – «лёг на сердце». А есть ли произведение Пушкина, которое вы перечитываете чаще других и почему? Что именно в пушкинском слове сегодня особенно созвучно вашему ощущению жизни?

– «Идиота» я перечитываю чаще других книг Фёдора Михайловича, но не скажу, что это любимое моё произведение. Видимо, вопросы, которыми чаще задаюсь, там и есть. А когда и «Бесов» прорабатываю, и «Братьев Карамазовых». Что до Александра Сергеевича – недавно наткнулся в Сети в «Цифровой истории» на разбор «Евгения Онегина» и перечитал совсем другими глазами. Но это так, к слову. А если откровенно, то сложно: всё-таки разные у них и воздух, и пространство, и время. В двух словах мне не рассказать, не сумею, наверное, да и не стану. Всё-таки чтение для меня штука скорее сокровенная, чем профессиональная.

Музыка, дети и жизнь на Валааме

– Вы – бас-гитарист группы «Птица Си». Группа существует с 1991 года, играет в жанре «от городского фолка до психоделического арт-рока». Расскажите, пожалуйста, как возник этот музыкальный проект. И есть ли, на ваш взгляд, какая-то связь между вашим увлечением и семейной традицией – ведь в роду Достоевских вообще было много талантливых людей?

– Проект возник без моего участия, я с другом пришёл в группу только в 1994 году. Но вот много лет все вместе, хоть друг и погиб позже. У нас достаточно параллельных проектов, порой с участием тех же музыкантов, оттого и с жанром определиться не всегда возможно. А талант едва ли традиция, с ним всё-таки рождаются и уж потом взращивают. Весьма много Достоевских были определённо талантливы – по линиям братьев это видно, люди выдающиеся. Музыканты тоже были.

– Говорят, что с женой Натальей вы познакомились именно благодаря музыке: вместе репетировали, и она поначалу не поверила в вашу фамилию, просила показать паспорт. Как потом выстроились отношения в семье, где оба – творческие люди? И все четверо ваших детей (Анна, Вера, Мария и Фёдор), как мне известно, тоже обучаются музыке. Это осознанное воспитание или просто атмосфера дома?

– Да, поговаривают. Так и было – на свадьбе у общего друга. Флейта для меня была совсем новым инструментом, Наталья играла на ней ярко, да и сама яркая, увлёкся, а спустя время и обстоятельства понял: никто другой мне и не нужен, на одной волне построены. Так музыкой и живём – не в смысле заработка, а просто уже не можем не звучать. И детей заставили звучать, теперь они нам за это благодарны.

– Вы много лет работаете на Валааме, ходите по Ладожскому озеру на судне «Василий Фокин». Это довольно суровая, но очень красивая жизнь. Что держит вас там: осознанный уход от городской суеты, стремление к тишине и уединению или просто так сложилась судьба и вы не хотите ничего менять?

– Всё вместе и каждое по отдельности. А судьба – едва ли, решения же я за себя принимаю. Была возможность изменить, но я не стал. Думаю, правильно сделал. Вообще стараюсь ни о чём не жалеть. Разве о делах определённо нехороших – бывает, уже не исправишь, остаётся вздыхать.

– В одном из интервью вы сказали: «Чем больше я изучаю род Фёдора Михайловича, тем проще мне понять себя, свои черты». Вы действительно занимаетесь семейной историей, изучаете архивы, знаете о других, менее известных Достоевских (например, о докторе Александре или учёном Андрее Андреевиче). Можно это назвать полноценной «научной работой», которую вы ведёте как независимый исследователь?

– Нет, это скорее для себя. Никаких научных трудов я не издаю, но это помогает мне увидеть более цельную картину, её я и стараюсь описать на встречах, конечно, с собственной эмоциональной оценкой. Мне много помогают наши достоеведы, я у них хлеб не отнимаю.

Взгляд в будущее и простые истины

– Вы воспитываете четверых детей. В мире, где всё больше экранов и коротких видео, как вы прививаете им интерес к чтению, к большому тексту, к той самой русской классике, с которой связана ваша фамилия?

– Уж и воспитали, все выросли, теперь вполне цельные, самостоятельные личности. В детстве много читали им вслух, потом они сами – вкус-то к чтению привит. Чтение вообще удивительная вещь: тебе дано много больше как соавтору, нежели в театре или кино, например. Там к уже показанному сложно что-либо прибавить, раскрасить в цвете и в чувстве, а тут ты многое можешь вместе с писателем. Это и старались дать понять.

– Если бы у вас была возможность задать Фёдору Михайловичу один личный, не академический вопрос, о чём бы вы его спросили?

– Есть такие вопросы, может, и задам когда, но уж точно не на публику (улыбается).