Окончание. Начало в «ЛГ» № 37, 38
Марина Ахмедова
Майские праздники шли, жильцы отдыхали, но у Алёны было много дел. В доме работало несколько бригад. Кругом говорили, что в стране кризис, Ольга Петровна произносила странное слово «стагнация». Но по их улице битком были забиты кофейни, рестораны. Алёне казалось, что эта часть Москвы живёт своей жизнью и её не касаются всякие стагнации, под которыми Алёна угадывала что-то очень нехорошее, худшее, чем даже кризис, и ещё ей почему-то казалось, что у этого слова есть много общего с её жизнью. Как раз в начале мая кто-то разбил монитор в грузовом лифте, тот не сломался, он по-прежнему показывал новые салоны района, новый ресторан какого-то Новикова, новый бассейн с прозрачной голубой водой, но всю эту красивую жизнь пересекали глубокие трещины. Увидев разбитые красоты, Алёна едва заметно улыбнулась, но тут же разозлилась, стала звонить бригадирам, выпытывать, кто разбил монитор, угрожать управляющей компанией, требовать оплатить новый. Все бригадиры уверяли, что в последние дни не возили грузов и разбить монитор не могли. Тогда Алёна оставила сообщение в домовом чате: «Уважаемые собственники, кто разбил монитор в грузовом лифте??? Кто это сделал, оплатите новый экран! или мы посмотрим записи камеры, признавайтесь». На сообщение долго никто не отзывался, но часа через полтора к Алёне спустилась Радмила. Приложив руки к груди, она медленно, с придыханиями сообщила, что экран разбил её сын, кинув в него какой-то шарик, но у них приличная семья и она готова оплатить ремонт монитора.
– Там новый надо покупать! – гаркнула Алёна.
– Мы приличная семья, муж свяжется с УК. Только не пишите больше про это в домовый чат, – Радмила приложила руки к груди. На её шее блеснула перламутровая подвеска – крыло бабочки.
В это время с прогулки вернулась Ольга Петровна и прямиком направилась к ним.
– Господи, – говорила она, – в элитном доме живём, кругом приличные люди, а мониторы бьют. И что ты будешь делать? Скоро матерные слова на стенах начнут писать.
Увидев Радмилу, она растеклась в улыбке, а Алёна не стала говорить, кто разбил экран.
– Мата на стенах мы не допустим, – важно произнесла Алёна.
Ольга Петровна уселась на стул, под который по привычке юркнула её собачка. Она с любопытством поглядывала на не уходившую Радмилу, видно было, ей не терпится что-то Алёне рассказать. Но Радмила, вместо того чтобы уйти, подвинулась ближе к Алёне.
– Ну и жильцы у нас, скажу я вам, – всё-таки начала Ольга Петровна. – Вчера пьяный Григорьев звонил ей в дверь полчаса.
– Архитекторше? – вспыхнула Радмила.
Ольга Петровна сделала большие глаза, как бы говоря: «А кому ещё?»
– Он же женат! – возмутилась Радмила.
– А кого это в наше время останавливает? – спросила Ольга Петровна. – Мониторы бьют, чужих мужиков уводят.
Радмила смутилась.
– Её по телевизору на днях показывали, – сказала она, и Ольга Петровна наклонилась к ней, вытянув губы, словно собиралась пить её слова. – Она про комфортную городскую среду рассказывала. Что-то про то, что дома должны стать низкие, малоэтажные, что ли. А в многоэтажных люди не хотят рожать.
– А сама-то! – подскочила Ольга Петровна. – В многоэтажке живёт, бездетная, ещё и… – она зашлась тихим смехом, – сама проектировала этот дом.
– Вот я так мужу и сказала! – выпалила Радмила. – А он такой: «Какая умничка. Умничка». Я говорю: «Да? Ещё что скажешь?!» Наглость! Она назвала Москву-Сити уродством. Кто ей такое вообще разрешает говорить? У нас в стране кто-нибудь следит за этим? У меня подруга там в апартаментах живёт. Там – богоподобно. Всё стеклянное, все деловые люди Москвы – там. А для неё – уродство! – Радмила задыхалась от возмущения.
– И мне третий вечер звонит, чтоб я ей шлагбаум открывала, – выпалила Алёна.
– Какая наглость, – покачала головой Радмила. – И какое право она имела со мной так разговаривать в чате?! – продолжала Радмила. – Вы помните, как она мне там писала? – повернулась она к Ольге Петровне. – Я просила не уродовать подъезд к Новому году, старая консьержка разводила тут уродство. Помните, как эта Мария мне написала: «Вкус – понятие растяжимое»? Что она строит из себя? «Умничка»!
– Человек хочет казаться выше других, – подвела итог Ольга Петровна.
Через три дня Алёна уже собиралась к себе, когда некстати зашла Ольга Петровна. Она, как обычно, бесцеремонно повалилась на стул, её собачка – под стул. Алёна сделала умильное лицо, глядя на чихуахуа. Как обычно, Ольга Петровна завела разговор о соседях, и Алёна с удивлением подумала: «А о себе она не рассказывает никогда».
Зазвонил домофон, на экране высветилось лицо Марии. Алёна поджала губы и, задержав в груди воздух, нажала на кнопку.
Мария вошла в вестибюль, стуча каблуками. У окошка она остановилась и заглянула внутрь. Она улыбалась, но весь её вид говорил, что ей хочется скорее скрыться, чтобы её никто не видел.
– Мария Сергеевна, – грубо пробасила Алёна, – у вас есть свой магнит. А если вы его всегда забываете, скачайте, пожалуйста, приложение.
Ольга Петровна от неожиданности подскочила на стуле. Алёна задыхалась, не могла смотреть на Марию, была сама удивлена, что посмела так разговаривать с собственницей, и, чтобы не видеть Марию, отвернулась к экрану домофона.
– Извините, – сказала Мария, это слово прозвучало как вопрос.
Алёна молчала. Мария не уходила, продолжая вопросительно смотреть на Алёну. Алёна не отрывалась от экрана домофона, давая понять, что разговор окончен. Экран показывал тёмный двор с мерцающими кругами вокруг фонарей. Мария хотела что-то сказать, пошевелила губами, но передумала и только смотрела на Алёну большими встревоженными глазами. Лицо Алёны налилось кровью, под мышками горело, она почувствовала собственный сладковатый запах, заполнивший конторку.
– Милочка, но у вас же есть свой ключ, – Ольга Петровна выплыла в вестибюль. Она приторно улыбалась.
– Я не хочу с вами ничего обсуждать, – выдохнула Мария.
– А мы не хотим, чтобы вы себя так по-хамски вели с Алёной! – возразила Ольга Петровна. – Мы вам не позволим так себя вести в нашем доме. Я здесь живу уже четыре года, и таких скандалисток у нас ещё не было.
Мария отвернулась и продолжила смотреть на Алёну. Та упорно не поворачивалась к ней.
– Мария Сергеевна! – не выдержав, Алёна закричала: – Оставьте меня в покое! Хватит издеваться! Убирайтесь отсюда! Ведите себя как человек!
Мария побелела и задрожала.
– Почему вы так со мной разговариваете? – сорванным голосом прошептала она.
– Мы вам не позволим, – строго сказала Ольга Петровна.
– Я не хочу с вами разговаривать, – прошептала ей Мария.
– Оставьте меня со своим шлагбаумом! – продолжала кричать Алёна. – Хватит издеваться! Идите к себе, отдохните! Вы тут всем надоели!
В это время в вестибюль вошла Екатерина Андреевна и, встав перед конторкой, принялась молча наблюдать сцену. Казалось, она удивлена тем, что консьержка так разговаривает с собственницей, и сейчас она что-то скажет в защиту Марии, но вместо этого она повторила за Ольгой Петровной: «Мы вам не позволим обижать Алёну!»
– Бог с ним, со шлагбаумом, – тихо говорила Мария. – Почему вы так со мной разговариваете? Я не хочу, не хочу с вами говорить.
– Вот такие у нас архитекторы, – язвительно говорила Ольга Петровна. – Публичные личности.
А с Алёной в это время происходило что-то нехорошее. Она сидела на стуле, болтая головой и наконец издав стон, повалилась на стол.
В эту ночь Алёна долго не спала, вся разбитая лежала в кровати. Приезжавшая скорая сбила ей давление, и она чувствовала большую слабость, от которой её качало. «Мамочка, мамочка родная», – иногда говорила Алёна. Ей было приятно, что за неё заступились другие жильцы, но в сердце всё-таки вкрадывалось чувство страха: «Как она так смела? Как она смела так разговаривать с собственницей?» Спала она мало – в пять утра её разбудил грохот мусорных баков, и дальше она уже не могла заснуть.
Алёна промаялась всё утро, а в обед на прогулку спустилась Елена с тремя сыновьями. Мать подтолкнула мальчиков к конторке, они нехотя вошли, каждый по очереди поздоровался с Алёной. Алёна на этот раз не удержалась, схватила среднего мальчишку и звонко поцеловала его в щёку. Мальчик вырвался из её рук и убежал. Настроение её от этого ухудшилось. Днём она без повода накричала на бригадира и окончательно расстроилась. Она вспомнила, как недавно стояла в церкви и как у неё зашлась душа, ей захотелось зайти туда снова, но шёл рабочий день, и оставить своё место она не могла. Она промаялась до самого вечера, и, поняв, что сейчас время Ольги Петровны и та может зайти в любой момент, Алёна резко захлопнула дверь конторки и поднялась на седьмой этаж.
Мария открыла не сразу. Она встала на пороге, и Алёна удивилась, увидев на ней такой же домашний костюм, в каких обычно ходили Инга и жена Фёдора. Алёна сделала шаг вперёд, как будто ждала, что её впустят, но на лице Марии что-то мелко вздрогнуло, и Алёна остановилась. Она растерялась и теперь как будто сама не знала, зачем пришла. Переминаясь с ноги на ногу, она коротко глянула в лицо Марии и теперь по-настоящему ужаснулась тому, что она посмела так разговаривать с собственницей.
– Девочки… – неуверенно начала Алёна. – Девочки милые, да что я? Не обращайте на меня внимания, девочки!
Мария усмехнулась. От этого Алёна растерялась ещё больше и заканючила:
– Девочки, милые вы мои, родные вы мои все, я ж тут маленький человек, всего лишь консьержка!
Она попыталась схватить Марию за руку, заискивающе заглянула ей в глаза и отступила, вдруг сообразив, что Марии её извинения не нужны.
– Можно поконкретнее? – сухо спросила та. – Чего вы хотите?
– Да это ж… – промямлила Алёна. Она посмотрела вверх и увидела над головой Марии прозрачные квадратные плафоны, тянувшиеся ровным строем по потолку длинного коридора. Этот коридор был больше комнатки, в которой Алёна жила. От этой мысли Алёна оробела сильнее. – Я же как бы хотела сказать, что шлагбаум открыть не проблема, – продолжила она, тяжело переминаясь с ноги на ногу, – я как бы, девочки милые, вас услышала, и, если надо шлагбаум открыть, я всегда пожалуйста.
– Спасибо, – так же сухо ответила Мария.
Алёна ещё раз заискивающе глянула в лицо Марии, та больше не хмурилась, только усмехалась.
– А так тут вон сколько домов, я могу в любом работать, – обиженно произнесла Алёна. – В соседнем консьержку ищут, но я душу вложила в этот дом, – она снова коротко глянула на Марию, словно проверяя её реакцию. – Я вложила всю душу в этот дом, и жильцы меня за это любят, – громче проговорила Алёна. – А что до шлагбаума, то вы звоните, и я всегда пожалуйста.
– Спасибо, Алёна, что вы так заботитесь об этом доме, – сказала Мария и закрыла дверь.
Алёна ещё постояла, она только заметила, что дверь Марии – зелёная, как весенняя листва. Она спустилась к себе в комнатку и собралась спать. Теперь ей было ещё хуже, чем до похода к Марии. «Зря ходила», – сказала себе она. Алёне действительно стало хуже, она потеряла уверенность в себе и уже не могла понять, как ей пришло в голову кричать на собственницу. «Даже выслушать нормально не захотела», – подумала Алёна, и её уже удивляло не то, что она осмелилась кричать на Марию, а то, что посмела пойти и пыталась дотронуться до её руки. Алёна испугалась сильнее, заплакала, и в это время в телефон пришло сообщение.
В домовый чат написала Радмила: «Соседи! У нас в подъезде произошёл неприятный инцидент, связанный с Алёной. С её приходом дом преобразился, наступил порядок, которого три года не было. Появилась некая надежда на безопасность! Консьержка всегда на рабочем месте, за всем следит, ремонтники не шумят, в доме идеально. Но не все собственники ценят труд простого человека. Мария из 31‑й квартиры создала невыносимую ситуацию, регулярно издевается над Алёной. Когда это прекратится?! Приходит поздно ночью, требует, чтобы ей открывали дверь, когда она хочет, звонит консьержке, которая, на минуточку, в это время спит. Или Мария считает, что консьерж – её прислуга?! Надоело терпеть это хамство?! Алёна и дальше бы молчала, если б Мария не закатила безобразный скандал. Алёне пришлось вызывать скорую. Вдумайтесь – скорую! Мария вела себя совершенно по-хамски, а я хочу защитить Алёну! Мы не позволим её обижать!»
Когда Алёна дочитала сообщение, её сердце застучало так, что показалось, кто-то стучит в дверь. Уже печатала ответ Екатерина Андреевна, и Алёна ждала его, держа телефон в трясущихся руках.
«Не три года, а четыре», – написала Екатерина Андреевна, и Алёна была разочарована. Она вскочила с кровати и принялась ходить по комнате. Когда она вернулась к телефону, в чат уже написали другие жильцы.
«Я видела всё своими глазами. Это было безобразно», – сообщила Ольга Петровна.
«Где голосовать, что подписывать? – спрашивала Инга. – Я недавно Алёне кофе и пирожные подарила».
В доказательство Инга снова отправила в чат старое селфи с Алёной.
«Мои дети консьержку просто обожают», – написала Елена П.
Другие писали, что в этом подъезде живут цивилизованные люди, и им трудно поверить в такую историю. Всем отвечали Радмила и Ольга Петровна, уверяя, что, увы, в каждом доме должен быть свой хам. «Как ни скрывайся за стенами элитки, от хамов не убежишь», – написала Инга и предложила скинуться на электрический чайник для Алёны. Она тут же прислала ссылку на чайники. Алёна, волнуясь, ткнула твёрдым пальцем в ссылку и обнаружила по ней чайники, цена на которые начиналась от двадцати тысяч. Она расплакалась и, плача, повторяла: «Ой, девочки, милые вы мои». Общую картину испортил только Фёдор. Он написал в чате короткое: «Стервятничество». И, поскольку никто не мог понять, к кому это относилось – к Марии, Алёне, Инге, Радмиле или вообще ко всем, то на его сообщение никто не ответил.
Весь следующий день Алёна ждала, что Мария напишет в чат опровержение, и вся кипела, представляя этот момент, но Мария ничего не писала, и постепенно чувство Алёны перекипело в большую злость. Ольга Петровна подготовила на ответ Марии свой ответ, напечатала у себя в телефоне, показала Алёне, Радмиле и горела желанием его выложить, но Мария так ничего и не ответила.
Алёне снова плохо спалось. Она лежала на своей узкой кровати, с улыбкой смотрела в потолок, глаза её блуждали по его тёмному квадрату. Огромный дом над её головой уже спал – все тридцать пять этажей. Алёна вдруг представила себе всю эту махину, множество бетонных блоков с лифтами, мебелью, диванами, кроватями, душевыми кабинами, всем тем, что жильцы без счёта заносят и заносят в дом. И всё это отделяет её от неба. «А мне тут нравится», – настырно сказала себе Алёна и повернулась на другой бок. Ей тут действительно нравилось, и сейчас она жалела только о том, что ходила к этой извиняться.
Настало лето. Дрязги улеглись. Мария выставила свою квартиру на продажу. Всё вокруг дышало жаром – двор, стены дома, дорожки. Ремонты были в самом разгаре, Алёна командовала сразу несколькими бригадами. Новые собственники сильно зависели от её настроения. Когда Алёна уставала терпеть жалобы на шум сверху, снизу или сбоку, она требовала выгнать бригаду и говорила баском: «Я вас услышала. Услышьте и вы меня!» Натыкаясь ногой на корзину под столом, она уже и не вспоминала, какими надеждами пело её сердце в конце зимы. Как-то раз Алёна поцарапалась о корзину и хотела выкинуть её, но что-то её остановило.
Однажды в июле поздно вечером Алёна уже сидела на разложенной постели, как вдруг услышала звонок в домофон. Она решила, это кто-то из важных любимых жильцов, и сорвалась с места. Звонок замолчал, но скоро зазвонил снова. Алёна бросилась к домофону, но вскрикнула, увидев на экране бледное лицо Марии с тёмными кругами вместо глаз. Алёна машинально занесла руку над кнопкой, но не нажала. На её толстых губах появилась туповатая улыбка.
Звонок замолчал и зазвонил в третий раз. Сегодня в дом приходил риелтор и показывал квартиру Марии, желающих было трое. «У неё нет магнита», – догадалась Алёна и уже хотела наконец нажать на кнопку, но вспомнила, как она ходила извиняться, ещё она вспомнила зимние разговоры – о мигранте, который в соседнем ЖК напал на женщину, и так и осталась стоять с занесённой над кнопкой рукой.
– А вот не открою, – прошептала она.
Мария вдруг вскинула белое лицо, как будто услышала её слова, и посмотрела прямо в камеру. Алёна испугалась и убежала к себе.
Минут через десять она кинулась искать телефон, не нашла и, решив, что оставила его в конторке, пошла назад. Там она посмотрела на экран. Двор уже был пуст, картинка не двигалась. Алёна села на стул и принялась смотреть на эту неподвижную картинку, словно на экране шло интересное кино. Из лифтовой появился Фёдор и, шатаясь, прошёл к выходу. Во дворе он долго стоял у двери на том месте, где минут пятнадцать назад была Мария. Алёна смотрела в его кудрявый затылок, подсвеченный подъездной лампой, её глаза слипались, но она почему-то не уходила. Фёдор простоял так долго, и внезапно он начал делать руками странные движения в тёмном воздухе, как будто обнимал или лепил кого-то.
Наконец к подъезду подошёл ещё кто-то, и они с Фёдором вместе вошли в вестибюль. Это был новый жилец – сухощавый, лысеющий, с тонкой фигурой. Он носил портфель.
Перед зеркалом они остановились.
– Ничё, братец, всё пройдёт, – похлопал Фёдора по спине новый жилец.
– Братец? – Фёдор заплакал. – Ты из какой квартиры?
– Из сорок второй, я новенький.
– Братец… – повторил Фёдор. – Давно меня так не называли, – он посмотрел на себя в зеркало и отчётливо произнёс: – В нашем доме можно прожить тысячу лет и не встретиться.
– Ничё, братец, – новый жилец увлёк его к лифтам, но, прежде чем уйти, Фёдор оглянулся и так осмысленно посмотрел на Алёну, словно всё это время знал, что она сидит в конторке.
Подступила зима. Мария продала квартиру и съехала. Жена Фёдора ходила беременная. А у Алёны было столько дел, что ей головы было поднять некогда. Вот-вот в вестибюле должен был начаться ремонт. Сначала был одобрен один план перепланировки – от УК, но жильцам он показался не слишком шикарным, и они предложили свой. Никто не ждал, что и в эту зиму будет большой снег. Говорили, прошлая зима была аномальной и принесла столько снега, сколько не приносила за последние лет десять. Кажется, в восьмидесятом в последний раз выпадал такой снег, в тот год как раз родилась Алёна. А снег всё-таки пошёл, ещё в ноябре, и к декабрю во дворе снова намело, а уборочная техника возвела высоченные белые сугробы, вставшие будто стеной.
Алёна уже сердилась на Ольгу Петровну, которая всё таскалась к ней со своей чихуахуа. Когда она приходила, Алёна хмурилась, слушала её невнимательно, всё время поглядывала в телефон. А однажды, когда собачка в очередной раз нагадила в вестибюле, Алёна, глядя прямо в глаза Ольге Петровне, сказала:
– Вот сами и убирайте.
Тридцатого ноября шёл очень большой снег. Во двор как раз завезли деревья – искусственные, с иллюминацией, и они ярко сверкали в снегу. Алёна вышла посмотреть на них и на Москву-Сити, но между домами только мотался сизый снег, и где-то далеко-далеко мигал красный глаз экрана. Как раз в ту ночь – с тридцатого ноября на первое декабря – Алёне в последний раз снилось, как она танцует со своим покойным мужем.
